Запах атомной бомбы. Воспоминания офицера-атомщика

Запах атомной бомбы. Воспоминания офицера-атомщика

   В автобиографической книге Валентина Вишневского описываются подлинные события 1955–1957 годов, происшедшие с автором во время его учебы и службы на секретном полигоне ВВС, где производились испытания первых образцов атомных бомб и самолетов-носителей Советского Союза. Ранее закрытая для широкой общественности информация открывает новые данные о становлении ядерного оружия и осуществления грандиозного Атомного проекта СССР
   В книге приводятся документальные материалы и редкие фотографии.
   Для широкого круга читателей.

Валентин Вишневский Запах атомной бомбы. Воспоминания офицера-атомщика

   Искренне благодарю
   Валерия, Олега и Дарью Слоневских за всемерную поддержку и помощь при издании этой книги.
   Анатолия Перерву, Николая Таможникова и Валерия Жесткина за помощь в ее создании и оформлении.

Об авторе и его книге

   Юрий Ранюк, доктор физ.-мат. наук, профессор, начальник лаборатории физико-технического института НАНУ.
   С автором этой книги Валентином Вишневским я впервые встретился в 1962 году на очередном сборе подводников Министерства среднего машиностроения на Черном море. Сбор проводился на базе Сухумского физико-технического института, занимавшегося исследованиями по физике удержания плазмы.
   Начало создания института было положено постановлением Совнаркома от 19 декабря 1945 года, в котором шла речь о привлечении немецких специалистов к работам в рамках Атомного проекта СССР. Тогда в сухумском санатории «Синоп» был образован институт «А» под руководством профессора Манфреда фон Арденне для разработки методов сепарации изотопов. Рядом в санатории «Агудзеры» расположился институт «Г» во главе с Нобелевским лауреатом Густавом Герцем. Он также работал на атомную тематику.
   На сборах я выступал одновременно в роли тренера, капитана и представителя Харьковского физико-технического института, в то время как Валентин Вишневский, сотрудник сухумского института и инструктор подводного спорта, был членом судейской бригады.
   Как-то нам объявили, что вне обязательной программы инструктор из Сухуми В. Вишневский прочтет лекцию о подводной археологии. Следствием этой лекции и явилось то, что мы подружились на всю оставшуюся жизнь, из спортсменов-подводников превратились в гидроархеологов. С тех пор мы часто вместе проводили свои отпуска в подводных археологических экспедициях в районе древнего Херсонеса, исследовали дальневосточные моря.
   Жизнь Валентина Вишневского была богатой на интересные события, путешествия, знакомства. Он прекрасный рассказчик и я, грешный, не, один раз упрекал его в том, что он не берется за перо. И когда он вручил мне свою первую автобиографическую книгу «Босонiж по вiйнi», я понял, что «процесс пошел» и с нетерпением стал ждать следующих книг, опасаясь, как бы это не произошло слишком поздно.
   И вот — новая книга. Тоже автобиографическая, но в ней, главным образом, рассказывается о службе в армии на сверхсекретном атомном объекте, располагавшемся в Крыму возле Керчи.
   Я давно занимаюсь историей советского Атомного проекта, особенно участия в нем украинских ученых. Но, откровенно говоря, и понятия не имел о Багеровском полигоне, где проводились многие подготовительные испытания атомных бомб. И тем более, не мог себе представить, что мой друг Вишневский имел непосредственное отношение к этим испытаниям. Его свидетельства в увлекательной и доступной форме добавляют очень важную страницу в малоизвестную историю Атомного проекта и участия в нем Украины.
   Это был грандиозный и героический проект. Он оставил большой след в жизни страны и коренным образом изменил политическую ситуацию в мире. Однако этот проект также поглотил огромные ресурсы разоренного войной государства. Послевоенную нищету нашего народа следует объяснять не только военной разрухой, но и небывалой концентрацией материальных и человеческих сил Советского Союза на создание эффективного вооружения, в том числе и ядерного оружия. Мне даже представляется, что при изучении отечественной истории советскую атомную бомбу и все, что было связано с ней, необходимо выделять в отдельную большую тему, подобно тому, как это делается с коллективизацией, индустриализацией и освоением целины.
   Мало кто знает, что именно харьковские ученые явились пионерами в разработке технологий атомного оружия. Еще в августе-октябре 1940 года в отдел изобретательства Красной Армии из Украинского физико-технического института (г. Харьков) был отправлен ряд заявок на изобретения, посвященные атомной бомбе и технологии ее изготовления. Это заявки В. Маслова и В. Шпинеля «Об использовании урана как взрывчатого и отравляющего вещества» и Ф. Ланге, В. Маслова и В. Шпинеля «Способ приготовления урановой смеси, обогащенной ураном с массовым числом 235. Многокамерная центрифуга». По иронии судьбы эти заявки были поданы слишком рано — не была готова еще советская военная мысль к таким способам ведения войны. Тогдашние научные авторитеты, в том числе и будущие участники Атомного проекта СССР, отвергли саму идею атомной бомбы. И лишь после взрыва американских атомных бомб в Японии харьковские изобретатели с опозданием получили авторские свидетельства. Произошло это только в декабре 1946 года.
   Показательным является то обстоятельство, что автор данной книги учился как раз по соседству с УФТИ, который был построен в 1932 году на территории опытного поля Харьковского механико-машиностроительного института (позже — ХПИ), на котором испытывалась новая сельскохозяйственная техника. Даже забор не разделял тогда территории двух институтов. А весной 1946 года, уже за забором, постановлением Совнаркома, подписанного И. В. Сталиным, была организована Сверхсекретная спецлаборатория № 1, работавшая в рамках советского Атомного проекта.
   Книга, несомненно, с интересом будет прочитана специалистами и любителями истории. В ней с документальной точностью излагаются этапы создания, изучения и освоения первых атомных бомб Советского Союза, убедительно отражена роль советской разведки в добывании американских атомных секретов, подробно анализируется противоречивая история лишения Украины ядерного статуса в 90-х годах прошлого столетия. Валентин, описывая один из этапов своей биографии, приводит небезынтересные подробности жизни секретного гарнизона того времени, показывает характеры и манеры поведения своих соучеников, сослуживцев и командиров — военных людей, нюхавших не порох, а атомные бомбы.
   А я теперь с полным основанием ожидаю очередную книгу Валентина — уже о наших, общих с ним, странствиях.
   Юрий Ранюк всегда был удачлив в поисках античных амфор. Херсонес, 1965 г.
   Валентин Вишневский специализировался на подводной фотографии. Херсонес, 1965 г.

От автора

   В этой книге описываются дела полувековой давности. Казалось бы, такой большой срок, прошедший с тех времен, может снизить интерес к излагаемым событиям, отодвинуть их в тень более ярких событий последующих лет.
   Но дело в том, что условия действительной и мнимой секретности, существовавшие в бывшем Советском Союзе, долгие годы не давали возможности даже в малой степени знакомить читающую публику с тем, что было связано со стратегическими вооружениями Советской Армии.
   Создавалось парадоксальное положение: историю создания американской атомной бомбы мы знали больше, чем своей — советской.
   Ученый-атомщик Ральф Лэпп[1] в популярной форме рассказал в своей книге о создании в США атомного и термоядерного оружия, познакомил с основными физическими процессами, сопровождающими ядерные реакции и даже привел конструктивные особенности бомбы.
   Роберт Юнг[2] дал широкую картину атомных исследований в ведущих странах мира, в том числе, и в Советском Союзе.
   Генри Киссинджер[3] проанализировал влияние атомного оружия на внешнюю политику всех стран, обладающих ядерным потенциалом, подробно рассказал о советских бомбардировщиках — носителях атомных бомб и сравнил их с американскими.
   Генерал Лесли Гровс[4], отвечающий за безопасность Манхэттенского проекта, подробно и увлекательно изложил историю создания реальной атомной бомбы США.
   У нас же только в последние годы, прорвав все запреты и преодолев комплекс самоцензуры, было издано несколько книг, предназначенных для широкого читателя, в которых повествуется о тайнах создания советского атомного оружия.
   Станислав Пестов[5] в жанре документального детектива рассказал об истории разработки и изготовления первых советских атомных бомб.
   Новоселов В. Н. и Толстиков В. С.[6] подробно рассказали о строительстве первенца атомной промышленности — химического комбината «Маяк» и уральского Атомграда — города Челябинск-40, позднее — г. Озерск. Это были первые заводы, производящие атомные расщепляющиеся материалы для атомных бомб.
   Владимир Чиков[7] впервые подробно и обстоятельно, основываясь на рассекреченном досье № 13676 КГБ СССР, рассказывает в своей книге о роли внешней разведки СССР в получении, транспортировке и использовании секретных материалов из лаборатории в Лос-Аламосе в США и ядерных центров Великобритании. Эти сведения помогли сократить время получения советской атомной бомбы и позволили намного уменьшить расходы на ее создание.
   Эти интересные книги освещают, в основном, общую историю создания ядерной мощи СССР. В них рассказывается о колоссальной работе многих тысяч ученых, инженеров, военных, разведчиков по сооружению предприятий атомной промышленности, конструировании ядерного оружия, вкладе нелегалов в общее дело.
   Последнее время стали появляться книги и статьи мемуарного характера авторов, которые работали с атомным оружием в непосредственном контакте. Таких воспоминаний немного, но они представляют особый интерес, ведь в них рассказывается о личном опыте и излагаются подробные впечатления очевидцев[8].
   Особо выделяется среди них книга Юлия Федоренко[9], выпускника Харьковского политехнического института, который был разработчиком блока автоматики для подрыва бомбы. С 1955 по 1961 годы он работал в КБ-11 (Арзамас-16) и написал об этом свои интересные воспоминания.
   Автору этих строк довелось быть участником событий начальных этапов оснащения Советского Союза атомным оружием. Это был тот период, когда Советская Армия принимала от Министерства среднего машиностроения первые серийные атомные бомбы.
   Возникла необходимость подготовки специалистов разных профессий для работы с атомным оружием, чтобы обеспечить ими все арсеналы и ремонтно-технические базы армии и военно-воздушных сил.
   Не секрет, что почти все технические военные учебные заведения бывшего Советского Союза имели военные кафедры. На них готовили специалистов воинских профессий и к окончанию учебы одновременно с дипломом инженера выпускнику присваивали офицерское звание.
   Это был большой резерв военных специалистов, который можно было использовать в любое время. И это время, по мнению руководителей советского государства и Советской Армии, пришло, когда холодная война между Соединенными Штатами и Советским Союзом достигла предела.
   На международном уровне противостояние США и СССР проявилось в создании двух военно-политических союзов. 4 апреля 1949 года США, Великобритания, Франция, Бельгия, Нидерланды, Люксембург, Канада, Италия, Португалия, Норвегия, Дания, Исландия подписали Североатлантический пакт — НАТО. В 1955 году к нему присоединилась Федеративная республика Германия. 14 мая 1955 года в ответ на создание НАТО был подписан Варшавский договор о дружбе и взаимопомощи между СССР, Болгарией, Венгрией, Германской демократической республикой, Польшей, Румынией, Чехословакией и Албанией.
   Пользуясь преимуществом в численности атомных бомб и качестве самолетов-носителей, Соединенные Штаты к пятидесятым годам прошлого столетия в своей стратегической концепции пришли к выводу о возможности нанесения удара ядерным оружием первыми. По их расчетам это могло привести к победе над СССР всего за две-четыре недели.
   Однако уже в мае 1954 года военные стратеги США были встревожены взрывом советской водородной бомбы и растущим арсеналом советского ядерного оружия.
   В течение 1954–1955 годов СССР усовершенствовал свои стратегические бомбардировщики, которые теперь обладали способностью нанести ответный удар по территории США. Впервые роли поменялись, и американцы столкнулись с угрозой атомного уничтожения, с которой Советский Союз сталкивался в течение последних 15 лет. Вот тогда-то в светлых головах генералов из Министерства Обороны СССР и возник план привлечь на военную службу выпускников технических вузов, бросив их на самые ответственные участки стратегического противостояния.
   Из разных городов Советского Союза — Москвы, Ленинграда, Киева, Харькова, Свердловска и других — были призваны в Советскую Армию около 200 молодых инженеров самых разных специальностей — от химических и метеорологических до радиотехнических и электротехнических.
   Большую часть из них стали готовить для работы с атомными бомбами, меньшую — для обеспечения полетов создающихся в то время стратегических ракет.
   Тех, кто должен был осваивать ядерное оружие, послали на учебу в Крым. Остальные остались на переподготовке в Москве. В Крым поехали несколько десятков радиоинженеров, в том числе и автор этих строк.
   Перед написанием этой книги передо мной встали два основных вопроса. Первый — надо ли вообще ее писать? Может ли она представлять какой-либо интерес для читателей, на которых в последние годы обрушилась лавина самой разнообразной информации? Второй — не нарушу ли я режим секретности, который, даже спустя полстолетия, прикрывает все, что связано с ядерным вооружением?
   На первый вопрос я уже частично ответил в начале предисловия. Еще больше меня укрепила в необходимости написать эту книгу кем-то недавно высказанная мысль: события могут считаться историей, если они правдиво изложены очевидцами этих событий. И не так важна их значимость, главное, что они не искажены и не подвергнуты сиюминутным идеологическим требованиям.
   Второй вопрос — о секретности — тоже, в определенной степени, находит ответ. Во-первых, любые технические секреты вряд ли способны выдержать временной интервал в пять десятилетий. Техника вооружений изменяется и совершенствуется очень быстро. То, что недавно было тайной, сегодня — лишь видимость ее, псевдотайна. Во-вторых, какие могут быть секреты от американцев, у которых, в основном, эти секреты и были позаимствованы? Есть сведения, что чертежи советской атомной бомбы американцы пытались даже подсунуть иранцам[10]. В-третьих, нет уже той страны, которой мы давали подписку о неразглашении. Да и самые крайние сроки этой подписки давно прошли.
   Будет не лишним по этому поводу привести слова академика П. Л. Капицы: «Надо помнить, что, скрывая что-либо от других, мы прячем это также от самих себя… Засекречивание ни к чему не ведет, так как по существу оно даже невозможно в полной мере. Засекречивая, мы вредим себе больше, чем нашим недругам».
   И такая точка зрения действительно существовала. Может еще и поэтому Петр Леонидович так и не был допущен Л. П. Берией к созданию советской атомной бомбы.
   Основное содержание книги составляют мои личные воспоминания о службе в Советской Армии. Написана она тогда, когда взгляды на события тех лет претерпели серьезные изменения из-за ввода в широкий оборот новой, ранее закрытой, информации. Это не могло не отразиться на полноте изложения фактов и их оценки с позиций сегодняшнего дня. Но хронологию и правдивость событий я пытался максимально сохранить.
   Для иллюстрации некоторых положений книги приводятся официальные тексты и документы, опубликованные в последние годы. Среди них встречаются малоизвестные и, возможно, спорные страницы истории создания атомного оружия. Но они существуют, и я посчитал уместным познакомить с ними любознательных читателей.
   Я понимаю, что мои воспоминания во многом субъективны, не обладают необходимой полнотой изложения темы и, возможно, не исключают ошибок. Впрочем, другими они и не могли быть, так как смотрел я на события не с военно-политических вершин, где не считается грехом что-то приукрасить и что-то утаить. Смотрел я на них с самых должностных и профессиональных низов, где в те далекие времена всю работу совершали офицеры. Рядовых просто к ней не допускали.
   Дорогие мои друзья! Многие из вас, кто упоминается в этой книге, находятся в добром здравии. Я заранее прошу у вас прощения за возможные неточности и субъективные оценки. Если что-либо покажется вам некорректным — берите ручку и садитесь за стол, напишите лучше и правдивее! В этом тоже состоит одна из задач этой книги.

Глава I Призыв

   Два атомных колосса, возвышающихся по обе стороны трепещущего от страха мира, обречены враждебно следить друг за другом неизвестно сколько времени.
Д. Эйзенхауэр, президент США.
   Ядерное оружие, с моей точки зрения, — самый дешевый способ предотвратить любые угрозы, любые опасности. Ядерное оружие — это оружие и политическое. Оно заставляет возможного агрессора задуматься.
Ю. Трутнев, академик.
• Куда идти — в физику или в лирику? • Харьковский политехнический институт • Военная кафедра • Преддипломная практика • Представитель Министерства Обороны • На родине отца • Призыв в армию • Новорязанская, 8 А
   Этой книги могло и не быть, если бы не моя учительница по математике Александра Иосифовна Гринберг. Она преподавала алгебру и тригонометрию в выпускном десятом классе Харьковской 14-ой школы рабочей молодежи, что находилась на пересечении улиц Карла Маркса и Малиновского.
   Я всегда успевал по математике, естественно, отношения между мной и учителем были уважительными и даже дружескими. Домашние задания выполнял всегда старательно и в полном объеме. Александра Иосифовна могла полностью положиться на меня и во время контрольных, и во время открытых уроков с участием проверяющих из районо. Я всегда был готов выйти к доске и решить любую, даже самую сложную, задачу. Более того, как призналась мне позже моя добрая учительница, она иногда задавала задачи, в решении которых сама сомневалась. Одним словом, проблем с математикой у меня не было, и отличная оценка в аттестате зрелости мне была гарантирована.
   Выпускной десятый класс 14-й школы рабочей молодежи. Во втором ряду вторая справа — моя судьбоносная учительница Александра Иосифовна, а я — слева вверху.
   Успевал я также и по гуманитарным предметам: литературе и истории. В отличие от математики, я их еще и любил. Особенно — историю, увлечение которой у меня проявлялось с раннего детства. Оно проходило в городе Одессе, на улице Мечникова в доме № 74, под которым располагались знаменитые катакомбы. Во дворе была еще «развалка» — остатки старинного дома, среди камней которого мне когда-то посчастливилось найти большой медный екатерининский пятак.
   Два этих обстоятельства зажгли во мне огонек страсти любителя старины, который с годами не только не затухал, но иногда разгорался до размеров сознательного искателя древностей. Тогда я представлял себя то археологом на раскопках, то исследователем таинственных подземелий.
   Но вихри военного лихолетья сорвали нашу семью из Одессы, покрутили по территории мнимой и действительной Румынии и опустили в Харькове, городе более прозаическом и далеком от исторических мечтаний. И все же, после окончания школы я собирался поступать на исторический факультет университета.
   Однажды об этих планах узнала Александра Иосифовна. Она немедленно подловила меня в коридоре и запричитала:
   — Валечка, что я слышала: это правда, что вы собираетесь стать историком? Миленький, у вас же прекрасные математические способности! Что вы делаете, вам прямая дорога в технический вуз! Скорее всего, школу вы закончите с золотой медалью, и вдруг — хотите поступить на исторический факультет. Туда же только троечникам дорога! Ваше будущее — престижные факультеты политехнического института: радиолокационный или инженерно-физический. Не делайте глупости, используйте ваше право поступить на эти специальности без вступительных экзаменов!
   Так были брошены первые зерна сомнений, которые по мере приближения экзаменов стали прорастать и в конце концов дали неожиданные всходы. Школу я действительно закончил с золотой медалью и получил большой голубой лист, на котором слова «аттестат зрелости» были напечатаны золотом.
   В 1950 году я стал студентом радиотехнического факультета Харьковского политехнического института им. Ленина. Это был первый набор в новый мегавуз, который накануне объединил Электротехнический, Химико-технологический и Механико-машиностроительный институты.
   Здание электрокорпуса Харьковского политехнического института. 2008 г.
   Нельзя сказать, чтобы я совсем был равнодушен к радиотехнике. В детстве я живо интересовался старинными радиоприемниками, лампы у которых стояли наверху деревянных ящиков. Их я охотно разбирал на детали, которые больше никогда не использовались по прямому назначению. Во время войны в селе Завадовка Одесской области я уже собирал детекторные радиоприемники. До сих пор помню то изумление, которое вызывали первые звуки в старинных карболитовых наушниках. На этом мой практический опыт в радиотехнике и закончился. Но осталась удивительная тайна распространения музыки и речи по эфиру без проводов. И эта тайна была сродни тайне исторического поиска.
   Как бы там ни было, но радиотехника существенно и надолго потеснила в моей жизни историю. И только значительно позже им — радиотехнике и истории — суждено было встретиться.
   Но об этом — потом, а пока я, гуманитарий в душе, стал осваивать радиотехнические дисциплины.
* * *
   Обучение на радиотехническом факультете всегда было тяжелым, а с образованием ХПИ — вдвойне. Радиотехника требовала глубоких знаний многих разделов современной физики — науки, всегда трудной для многих, пытающихся ею овладеть.
   Комплекс радиотехнических дисциплин базировался на трех фундаментальных курсах: теоретических основах радиотехники, теоретических основах электротехники и распространения радиоволн. Все они требовали основательных знаний высшей математики, которая читалась в двух курсах: дифференциальное и интегральное исчисление и аналитическая геометрия.
   Создание политехнического института предусматривало также ряд общих инженерных дисциплин: сопротивления материалов, теоретической механики, теории механизмов и машин, начертательной геометрии, черчения, химии. Среди лекционных курсов во всех инженерных вузах были также: основы марксизма-ленинизма (незыблемые!), политэкономия, иностранный язык.
   Особое и довольно серьезное место занимали занятия на военной кафедре (ее называли просто — спецкафедра). Начиная со второго курса, «военке» был посвящен один день в неделю. Здесь мы осваивали основную военную специальность — радиолокацию, именно то, чем меня прельщала добрая милая Александра Иосифовна. Заведующим военной кафедрой был генерал-майор Безрук А. Д. В зависимости от профиля факультета кафедра готовила также других военных специалистов: танкистов, химиков, дозиметристов.
   Основам радиолокации учил нас майор В. И. Романов, а конкретным радиолокационным установкам — капитан Е. Я. Чепа. Читались также курсы тактики и топографии. Большое внимание уделялось изучению воинских уставов: строевого, дисциплинарного, внутренней службы, гарнизонной и караульной службы. Естественно, кое-что приходилось из них закреплять на практике. Для этого кафедра имела специальный плац, на котором мы отрабатывали строевой шаг, повороты и отдавание чести.
   Но все же, основное внимание было уделено изучению радиолокационной станции кругового обзора SCR-584 и радиолокационным станциям орудийной наводки СОН-3К и СОН-4. На них же мы проходили практику во время летних военных сборов в 1952 году — в Воронеже и в 1954 — в Змиеве. В нашей студенческой жизни эти сборы запомнились замечательными приключениями, оставившими заметный след в памяти.
   Лагерные сборы в Воронеже. Занятия по ориентированию на местности. 1952 г.
   Чего стоило уже одно «облачение» в солдатскую форму с непременными кирзовыми сапогами. В ней мы сразу становились серой безликой массой, где индивидуальность не только не приветствовалась, но с удовольствием наказывалась. Все, начиная от командира части и кончая сержантом помкомвзвода, старались нам, студентам, как можно нагляднее показать, что воинская служба — не сахар. Сама практика в раскаленных на жаре радиолокаторах казалась им какой-то лишней и никчемной по сравнению с полевыми занятиями и вечерними «прогулками» строем и с песнями по стадиону.
   Но сборы прошли, оставив в альбомах фотографии, а в памяти — забавные истории. Впрочем, все это не смогло поколебать моего восторженного мнения об армии, которое у меня сложилось еще в детские годы. Маршалы Ворошилов и Буденный были для меня самыми авторитетными и обожаемыми военачальниками Красной Армии.
   Это объяснялось тем, что мне и маме довелось их увидеть воочию во время приезда в Одессу. Дело было задолго до войны, когда мне едва исполнилось четыре года. Они ехали в открытой машине по Дерибасовской улице, вдоль которой стояли толпы ликующих одесситов. Было лето, и наши прославленные маршалы были в белой форме. Машины медленно двигались по улице, сдерживаемые восторженными людьми. Они прорывались сквозь милицейское оцепление и пытались вручить сидящим в машине цветы. В один из таких моментов, когда машина с Ворошиловым и Буденным остановилась, мама вместо цветов протянула Буденному меня. Он своей тяжелой рукой потрепал мои рыжие волосики, чем произвел неизгладимое впечатление на всю жизнь. В глазах моих запечатлелись только белая гимнастерка с большими золотыми звездами и громадные черные усы. Ворошилова я не запомнил, так как он сидел в дальнем углу автомобиля.
   С тех пор имена прославленных маршалов помогали маме бороться с моей худобой, которую мама образно определяла: «ручки — вермишельки, ножки — макаронки». Когда уже нельзя было заставить меня есть манную кашу «за папу, за маму», она использовала свое коронное:
   — А теперь, Валечка, съешь ложечку за Буденного.
   Далее надо было также съесть и за Ворошилова, после чего уже никакая сила не могла меня заставить проглотить еще кусочек.
   Вот тогда я решил стать командиром Красной Армии со звучным званием «майор». Позже на курточку мне мама пришила голубые петлицы с двумя темно-вишневыми «шпалами», которыми я очень гордился.
   Надо отдать должное коммунистам, которые всю свою пропагандистскую мощь еще в предвоенные годы направили на создание привлекательного образа Красной Армии, Военно-Морского Флота и Военно-Воздушных Сил.
   Миллионы подростков мечтали служить в армии, осваивали воинские навыки в пионерских лагерях, ОСОВИАХИМе, аэро- и морклубах. Я помню, как перед самой войной почти все мальчишки выпускного класса, в котором училась моя тетя Нина, поступили в военные училища. Помню, как они приходили к нам, щеголяя новенькой красивой формой. Один из них, Леня Агеев, во время войны стал Героем Советского Союза. Он уничтожил в воздушных боях множество немецких самолетов и вошел в летопись Отечественной войны. С какой завистью я смотрел тогда на его красные кубики в голубых петлицах и был совершенно уверен, что таким когда-то буду и я. Правда, еще больше мне нравилась морская форма.
   Будущий Герой Советского Союза Леня Агеев с моей тетей Ниной Сосновой. Одесса 1940 г.
   Даже война с немцами, когда мне, пацану, пришлось увидеть не только внешнюю, но и ее обратную сторону, не смогла рассеять героический ореол нашей родной Армии.
   Армия пользовалась в народе уважением, граничащим с любовью. И дело, конечно, было не в форме, которая так нравилась молодежи. У войск НКВД форма была даже более яркой. Поэтому, как мне кажется, армию любили как бы в пику карательным органам. Уважительным отношением к армии люди бессознательно компенсировали бессильный страх и ненависть свою к тем, кто по ночам увозил в черных воронках родных и близких. В этом, по-видимому, тоже заключался источник любви к довоенной Красной Армии. К тому же, как известно, она первой приняла на себя удары сталинских репрессий.
* * *
   Преддипломная практика проходила в г. Запорожье на радиозаводе. Позже он станет известным на всю страну своими автомашинами «Запорожец». Тогда же это был один из номерных заводов, выпускающих оборонную продукцию.
   Дипломное проектирование я осуществлял на радиотехническом заводе (п/я 165) в Харькове. Он находился около так называемого «конного рынка», а потому среди нас, студентов, фамильярно назывался «конным заводом».
   Строевые занятия военной подготовке. 1952 г.
   Тема дипломного проекта называлась бесхитростно и просто: «Колхозный радиоузел КРУ-200». Так же просто и прямолинейно я его и выполнил: из типовых проектов колхозных радиотрансляционных узлов взял схему и просчитал ее по ламповым характеристикам. Компоновку, устройство и внешнее оформление позаимствовал с собственного трофейного радиоприемника «Минерва».
   Несколько смущала приземленность назначения моего дипломного проекта: никаких красивых слов типа «радиолокационная аппаратура», никаких таинственных деталей типа «клистрон», «магнетрон», никаких закрытых комнат для проектирования. Не было и неизбежных в таких случаях «прошнурованных, пронумерованных и скрепленных сургучной печатью» тетрадей.
   Но зато была полная свобода в использовании рабочего времени и свободное посещение завода. А там, в лаборатории, к которой меня приписали, мой дипломный проект никого не волновал. У них были свои заботы, свои планы, свои сроки и свои неприятности. Чем меньше я там бывал, тем им было спокойнее. Я даже фамилию руководителя своего дипломного проекта не помню. Думаю, и он меня вряд ли помнил.
   Во время преддипломной практики и дипломного проектирования произошло несколько событий, нарушивших спокойное течение моей заводской жизни.
   В начале апреля 1955 года всех ребят нашего курса, прошедших курс обучения на военной кафедре, вызвали в отдел кадров института и выдали бланки анкет, в которых было множество вопросов биографического характера, но были и некоторые вопросы, повергшие нас в смятение. Требовалось ответить, не служили ли мы в муссаватистских и дашнакских организациях, белых армиях, не принимали ли участие в антипартийных оппозициях. И был уж совсем непонятный вопрос об участии в белорусско-толмачевской группировке.
   Вопросы эти нас, молодых, удивили и даже рассмешили, но более старших по возрасту сокурсников — насторожили. Некоторые из них предприняли превентивные меры. Так Коля Малых 15 апреля женился на Ларисе Штернберг, чем сознательно подпортил свою биографию. Больше его не тревожили подозрительными анкетами.
   Спустя какое-то время всех нас вызвали на медкомиссию Кагановичевского (теперь Киевского) райвоенкомата. Она располагалась в школе на Черноглазовской улице. Председательствовал тучный красномордый военком. Это насторожило не только «стариков», но и нас, молодых, никогда не служивших в армии.
   Ромка Хорошавин пожаловался на то, что у него при длительной ходьбе на ноге вздуваются вены. На это военком ответил:
   — Ничего страшного. В нашей армии сейчас ногами ходить не придется — все будут ездить или летать!
   Тощий до неприличия Володя Кузнецов вышел из кабинета врачей и на наши вопросительные взгляды ответил:
   — Здоров, как бык! — чем вызвал неудержимый взрыв хохота.
   Медкомиссия проходила весело, сопровождалась шутками, остротами и особой тревоги почему-то не вызвала.
   Но наши старослужащие, как мы их называли, те, кто успел послужить в армии, отнеслись к ней без особого веселья. Они чувствовали, что это не просто профилактическая медицинская комиссия. За ней скрывалось что-то большее, пока что неведомое, но от этого еще более опасное.
   Вспомнили о том, что неспроста, начиная со второго семестра первого курса радистам повысили стипендию на 100 рублей. На всех остальных факультетах она составляла 290 рублей, а мы получали 390 рублей.
   Поговаривали, что эту доплату делает Министерство Обороны СССР. Тогда на это никто особого внимания не обратил: дают — значит так надо! Не отказываться же от лишних денег. Теперь эта прибавка не сулила ничего хорошего.
* * *
   В начале мая нас, посещавших спецкафедру, вызвали в спецчасть института. С ней мне раньше не приходилось сталкиваться, так как я проходил обучение по специальности «радиосвязь». Спецчасть осуществляла контроль, в основном, за теми, кто был на «радиоаппаратуре».
   Современный вид здания спецкафедры Харьковского политехнического института (военная кафедра). 2008 г.
   Начальник спецчасти, некий Дворкин, собрал 28 человек в большой комнате и предоставил слово артиллерийскому подполковнику Романову, отрекомендовав его как представителя Министерства Обороны СССР. Подполковник, как это было принято, начал издалека — со сложной международной обстановки:
   — Темные силы империализма окружили Советский Союз плотным кольцом военных баз и только мечтают о том, чтобы развязать мировую войну. В ответ на эти агрессивные планы партия и правительство делают все, чтобы повысить обороноспособность нашей страны. Создаются и совершенствуются новые виды оружия, воспитываются высококвалифицированные кадры, призванные овладеть новейшей боевой техникой.
   Вы, закончившие курс высшей военной подготовки и освоившие радиолокационную технику, должны внести свой вклад в повышение обороноспособности Родины и исполнить свой гражданский долг. Сейчас вам присваиваются воинские звания и предлагается работа в кадрах Советской Армии. Работать будете по избранной вами специальности, а государство позаботится о том, чтобы вы ни в чем не нуждались. Жилье, форменная одежда и приличное денежное довольствие вам обеспечены. Для этого надо заполнить вот эти анкеты.
   Речь подполковника была краткой и не требовала, как ему казалось, особых раздумий. Но подумать было над чем, так как в ней было много неясностей.
   Во-первых, пугал резкий и неожиданный переход от привычной гражданской к незнакомой военной жизни. Во-вторых, неизвестно было, где служить, на каких условиях и в каком звании. И хотя предложение служить в кадрах Советской Армии не явилось полной неожиданностью, но мы все же были к нему не готовы. Особенно встревожились те из наших товарищей, которые не только служили в армии, но и повоевали на войне. Они только стали забывать об ужасах войны, охотно, хотя и тяжело, преодолевали трудности учебы, начинали строить свою мирную семейную жизнь, и тут им снова предлагают военную службу.
   Поэтому наши старослужащие решительно отказались принимать и, тем более, заполнять анкеты. Мы, молодые, следуя их примеру тоже не выразили желания служить в армии.
   Не знаю, ожидал ли представитель Министерства Обороны такого поворота событий, но он не растерялся. Напомнил, что мы, кроме всего прочего, являемся военнослужащими, и нас просто призовут на военную службу. А пока, для учета воинских специальностей, мы должны всего лишь заполнить анкеты и хорошо обдумать высказанные предложения.
   Это был явный обман, но он сработал. Большинство молодых, в том числе и я, анкеты заполнили. Мысль работать в армии по специальности, именно работать, а не служить, не казалась мне неприемлемой. Более того, что-то в ней было даже привлекательным.
   Событие это через какое-то время отошло на второй план, приближалась защита дипломных проектов. Одни старослужащие все еще протестовали, но уже не так решительно.
   Почти перед защитой дипломов всех нас вызвали в Кагановичевский военкомат и зачитали приказ Министра обороны СССР Жукова Г. К. № 00106 от 11 июня 1955 года о присвоении нам воинского звания «младший инженер-лейтенант». Раньше на большее мы и не рассчитывали, но теперь, после предложения служить в кадрах, это нас огорчило.
* * *
   27 июня 1955 года я успешно защитил дипломный проект и в качестве новоиспеченного радиоинженера поехал в отпуск к отцу во Львов. Он еще до войны обзавелся другой семьей, но родственные отношения со мной поддерживал.
   Мой отец, Иосиф Викентьевич Вишневский с семьей. Львов, 1954 г.
   Отец, Иосиф Викентьевич Вишневский, читал лекции в Львовском ветеринарно-зоотехническом институте. Был кандидатом биологических наук, доцентом кафедры зоологии. Вместе с ним и его семьей мы отправились на его родину — в город Каменец-Подольский, город Смотрич и село Новую Гуту. Здесь, в селе, в котором родился мой отец, я впервые встретился со своими родными тетками, сестрами отца — Настей, Милей и Югасей, познакомился с многочисленными родственниками.
   Они радушно принимали ученого брата, оказывали ему всевозможные почести и все сокрушались, что такой важный человек, а ходит без шляпы.
   С сестрами Эльвирой и Таней я прогуливался вдоль крутых обрывистых берегов реки Смотрич, любовался подольскими красотами, собирал в лесу грибы и ягоды. В Каменец-Подольском побывали в Старой крепости, замыкающей удивительную петлю реки Смотрич, внутри которой находится сам город. Обошли все башни и бастионы, постояли на высоком мосту, соединяющем крепость с городом. Посетили кафедральный собор, полюбовались пятиярусной армянской колокольней и турецким минаретом, на котором в знак торжества христианства возвышается Богоматерь.
   Когда-то в 20-х годах отец учился в Каменец-Подольском на рабфаке. Он всегда с любовью вспоминал этот город и мечтал когда-нибудь в нем жить и работать. Но этому не суждено было сбыться.
   Мой отпуск был прерван телеграммой, в которой предлагалось срочно прибыть в Харьков. Здесь нам в течение недели пошили в мастерской военторга шинели, кителя, брюки и выдали остальное необходимое обмундирование.
   Части старослужащих — Пете Иванову, Славе Щербову, Юре Бутриму — удалось избежать армии. Некоторые — Виктор Бахарев, Виктор Караванский, Виля Яковчик — после большого сопротивления со своей участью смирились. Другие — Слава Магда, Юра Кобыляцкий, Глеб Лысов — нехотя согласились служить..
   Пошитая форма, к нашему удивлению, оказалась летной: синие навыпуск брюки с голубыми лампасами, зеленый двубортный китель с голубыми петлицами и серебряными погонами. Белый нагрудный орел с перекрещенными молоточками и авиационная эмблема на петлицах не оставляли сомнения, что служить мы будем в авиации.
   Форма мне, как отметили мои близкие, шла. Особенно фуражка с голубым околышем, с непривычки сдвинутая набок. Смущала только одинокая золотая звездочка на широком поле погон. Могли бы дать и побольше.
   Отъезд в Москву был назначен на 8 августа. У меня на Холодной горе жил мой друг Юрка Демьяненко. В последние перед отъездом дни мы вместе с ним апробировали новую форму на знакомых холодногорских девушках и, как нам казалось, небезуспешно. Правда, она нас пока несколько стесняла, но в парк на танцы мы в ней все же сходили.
   За день до отъезда мои родители устроили нам с Юркой проводы. Стол накрыли в саду под столетней грушей. Были и прощальные тосты друзей с улицы Ярославской, и наставления родителей, и печальный взгляд любимой девушки. Пели, танцевали и веселились почти до утра…
   Все было бы хорошо, если бы мое доброе и любвеобильное сердце не сыграло со мной плохую шутку. На проводы, кроме ближайших друзей, я пригласил трех девушек, которые в разное время тревожили мою душу. Всех их, как мне казалось, я любил и они отвечали мне взаимностью.
   Первой по значимости для меня среди них была соученица по десятому классу красавица Леннора, которая в то время заканчивала Харьковский театральный институт. Не уступала ей в привлекательности сдержанная и серьезная Таиса. Обаятельная и милая хохотушка Катя замыкала эту троицу, члены которой друг о друге до этого вечера ничего не знали. Под утро, когда пришло время расставаний, я, вопреки логике и ожиданиям, пошел провожать самую веселую и зажигательную Катюшу. Мне тогда не пришла в голову простая и естественная мысль: а как отреагируют на это мои другие симпатии?
   Расплата была справедливой и быстрой. Когда я возвратился домой, мама, укоризненно качая головой, сообщила, что ее любимая Леннора, крайне расстроенная, ушла домой. И не просто ушла, а прихватила из моего альбома все свои великолепные фотографии, на одной из которых было написано ее рукой:
Ей захотелось вдруг без предисловья Расцеловать его, растормошить, И, не спросясь ни у кого, решить, Что это называется любовью.
   Так легкомысленно я потерял на долгие годы одну их самых верных подруг. К счастью, не навсегда.
   Проводы в Армию на Холодной горе. Рядом со мной — красавица Леннора. Харьков, 1955 г.
* * *
   В Москве наша команда во главе с Вилей Яковчиком, который еще во время войны был лейтенантом, прибыла по адресу, указанному в Харькове. Это было громадное здание, на стенах которого не имелось никаких вывесок. Позже мы узнали, что это — Министерство среднего машиностроения, название которого тогда нам, впрочем, как и многим непосвященным, ни о чем не говорило.
   Яковчику предложили отвезти нашу команду в гарнизонную гостиницу Московского военного округа, что у станции метро «Сокол». Назавтра к девяти часам утра все мы должны были явиться на улицу Новорязанскую, 8А, около Комсомольской площади.
   Ожидание назначения на Новорязанской улице, 8А. Москва, 1955 г.
   В гостинице на «Соколе» собралось человек 200 младших лейтенантов. Это были такие же, как и мы, свежеиспеченные инженеры из разных технических вузов страны. Никто ничего не знал, да, по-видимому, и не интересовался. Многие, в том числе и я, впервые попали в столицу, и она занимала внимание больше, чем предстоящая служба. Мелькнула надежда, что мы останемся в Москве.
   На Новорязанской, под стенами черных от времени бревенчатых домиков, мы прождали до 11 часов. Вышел мужчина в гражданской одежде и сказал:
   — Кого я зачитаю в этом списке — ждите вызова, а кого нет, — поезжайте в Главное управление кадров Министерства Обороны.
   Харьковчан, оказавшихся в списке, было примерно половина, остальные отправились в ГУК. Вскоре нас по двое провели через КПП и большой двор в здание, где в комнате 412 мы предстали перед полковником Чудиным. Полковник, грузный мужчина с тронутым оспинками лицом, в разговоры не вступал, а дал распоряжение выдать всем по 1200 рублей и 12 дней отпуска. После отпуска, в положенный день и час, мы должны были быть у такой-то кассы Курского вокзала. Нас там уже будут ждать.
   Некоторые из наших ребят, успевшие обзавестись женами, сразу же отправились в Харьков. Я остался в гостинице на Чапаевской. Все эти дни мы проводили на выставках, ходили в театры, посещали рестораны и знакомых. К этому времени некоторые наши выпускники, получившие назначения на предприятия Москвы и Подмосковья, уже понемногу обживались в ведомственных общежитиях. Одним из таких был Боря Бабак, мой задушевный друг, который оказался в Кунцево. Я с Юркой Демьяненко немедленно разыскал его в каком-то затрапезном общежитии, и остальные дни, по возможности, мы проводили вместе.
   Тогда-то мы впервые посетили ресторан «Пекин» и отведали экзотической китайской кухни: вырезку с ростками бамбука и грибами «сянцоу», медузы с креветками под коричневым соусом, трепанг жареный с икрой каракатиц и ханджу «фэнь-цзю». Официант с удивленным сожалением смотрел на странных офицеров и удовлетворенно кивнул головой, когда мы в конце заказали еще и простую отбивную.
   В Москве я впервые познал тяготы отдавания чести. Каждое козыряние было пыткой. Рука не поднималась к околышу фуражки, при первой возможности я старался избежать встречи со старшими по званию.
   И однажды попал в очень неловкое положение. Мне надо было купить в военторге на Калининском проспекте недавно введенные кокарды и зеленые галстуки. В самых дверях нос к носу встретился с сухоньким пожилым генералом. Почтительно уступил ему проход, прижавшись спиной к стене. И тут генерал берет под козырек и произносит:
   — Здравия желаю, товарищ младший лейтенант!
   Я обомлел и, с трудом приложив негнущуюся руку к фуражке, пролепетал:
   — Здравия желаю, товарищ генерал!
   Генерал улыбнулся, но ничего больше не сказал и пошел своей дорогой. Я же получил урок тактичности, который запомнил на всю жизнь.
   В положенный день, в положенный час у одной из касс Курского вокзала нас ждал офицер с билетами. Мы приятно удивились, когда узнали, что путь наш лежит не просто на юг, а — в Крым. Быстро погрузились в поезд, разместились по купе и стали знакомиться с нашими коллегами из других городов. Настроение было хорошее, деньги еще были, а потому вскоре начались и возлияния. Среди радистов и электриков почему-то оказались выпускники Гидрометеорологического института из Ленинграда и химики из Пензы. Это, хотя и вызвало удивление, но не надолго. Вскоре все мы, соединенные общей судьбой, подружились.
   В Джанкое была пересадка. Выяснилось, что путь наш лежит в город Керчь. В ожидании поезда сине-зеленая масса младших лейтенантов рассыпалась по привокзальным столовым и кафе. Некоторые даже сходили на танцплощадку, которая была рядом с привокзальной площадью. В одном из купе ехали выпускники радиотехнического факультета нашего института, закончившие курс на год раньше. Среди них я узнал Володю Ершова. Он ехал в команде штатских и военных, которой командовал молодой щеголеватый полковник. На расспросы о работе и месте службы они отвечали неопределенно и расплывчато.
   Удалось только узнать, что они тоже едут в Керчь.

Глава II Полигон

   Прежде чем наша планета станет мертвым домом, она должна пройти стадию умалишенных.
А. Хаммер, предприниматель
   До тех пор, пока последствия термоядерной войны представляются столь же угрожающими и противной стороне, обе стороны могут избежать катастрофы не посредством компромиссного урегулирования интересов, а путем взаимного устрашения.
Г. Киссинджер, государственный секретарь
• Полигон в Багерово • Первая встреча с «изделием» • Агрессивные планы США • Поездка на Азовское море • Концерт Л. Руслановой • Учеба и будни • Знакомство с Керчью • Снабжение от Музрукова • Принятие присяги • Парадоксы секретности
   Утром в 5 часов сопровождающий нас офицер поднял всех на ноги, велел быстро собрать вещи и приказал выйти на платформу неведомой станции. Тусклый свет станционного фонаря осветил название — Багерово.
   Нас встречал старший лейтенант, который без лишних слов и проверок повел нестройную толпу к ограждению из колючей проволоки. Я с удивлением заметил, что и Ершов со своими спутниками тоже направились к той же проходной. Возглавлял их все тот же моложавый полковник.
   На КПП по списку у всех проверили документы, построили в колонну, и старший лейтенант повел нас по бетонной дороге вглубь городка. Здесь освещение было поярче, и справа от дороги мы увидели летнюю эстраду. Это был неплохой знак: культурная жизнь дала о себе знать громадной раковиной эстрады и рядами деревянных скамеек, выкрашенных в зеленый цвет.
   Остановились мы около длинного приземистого барака. Этот одноэтажный, возможно, даже глинобитный барак с низкими окнами в шутку, как мы узнали позже, называли «гостиницей Серебровского». Здесь нам предстояло жить.
   Так на рассвете 26 августа 1955 года около сотни недавних выпускников с разных городов Советского Союза начали свою армейскую службу на полигоне в Багерово. Нас, харьковчан, оказалось 11 человек: Виктор Бахарев, Костя Камплеев, Виктор Крыжко, Юра Кобыляцкий, Слава Магда, Виктор Караванский, Лева Рожков, Гриша Коваленко, Юра Савельев, Володя Кузнецов и автор этих строк — Валентин Вишневский.
   Все мы разместились в одной, довольно просторной комнате, которую тут же окрестили казармой. Железные солдатские койки стояли в один ряд у стены с окнами. Между ними размещались допотопные тумбочки. Столы, стулья и скамейки тянулись вдоль другой стены. Несколько вешалок у дверей да портреты вождей завершали эту, более чем спартанскую обстановку.
   Магда, Караванский, Кобыляцкий и я выбрали койки, стоящие рядом. У нас было много общих интересов. Мы сдружились еще в институте и часто составляли компанию для преферанса.
   В этот же день состоялось общее построение, на котором мы познакомились с командованием. Перед нами стояло десятка полтора офицеров, одетых в такую же, как и у нас, авиационную форму. Основную часть составляли майоры.
   Вперед вышел невысокий курносый подполковник, который представился Николаем Васильевичем Шароновым. Он обвел наши ряды недовольным взглядом и сказал:
   — Товарищи офицеры! Вы прибыли на один из полигонов Военно-Воздушных Сил СССР, где будете изучать и осваивать новую для вас, гражданских инженеров, технику. Мы с вами в разговорах будем избегать слова «полигон», заменяя его на более понятное — «гарнизон». В отсутствие командира сборов подполковника Шашанова заменять его буду я. Начальником гарнизона является генерал-майор Чернорез, а его заместителем по политической части — генерал-майор Петленко. Комендант гарнизона — подполковник Довженко, а помощник коменданта по охране режима — подполковник Фролов. Личности последних двоих надо знать особо, так как с ними вам придется сталкиваться в первую очередь и неоднократно. С преподавателями вы познакомитесь непосредственно на занятиях. Сейчас вам зачитают списки четырех взводов, которые будем, называть учебными классами, и назовут командиров взводов, — и завершил свою речь. — Занятия начнутся завтра!
   Уже знакомый нам старший лейтенант стал повзводно зачитывать фамилии, предварительно назвав фамилию командира. В соответствии со списками, мы перестроились в четыре взвода.
   Командирами взводов были назначены старослужащие из наших же рядов. Командиром нашего взвода, в который вошли все радисты, оказался Виктор Бахарев. Он был в институте старостой моей группы Р-10б. Нам повезло, что нашим старшим стал именно Бахарев — парень покладистый и скромный.
   Командиром нашего взвода был назначен бывший староста группы Виктор Бахарев. 1953 г.
   Командиром учебной роты назначили Виктора Боева, незнакомого нам курсанта. Настораживало его явно выраженное желание немедленно исполнять все приказы командования и подозрительно преданный взгляд.
   Впоследствии он оказался исполнительным до глупости помощником командования и неизменной мишенью курсантов-острословов.
   В первом взводе были инженеры-электрики, во втором — радиоинженеры, в третьем — инженеры-гидрометеорологи и в четвертом — инженеры-химики.
   Такое распределение специальностей было логичным, хотя и вызвало некоторые вопросы, но оно так и не прояснило характер предстоящей учебы.
   На следующий день нас на автобусах повезли вглубь городка, где на плацу стали обучать строевой подготовке. По мнению подполковника Шаронова, смотреть на наши штатские фигуры, облаченные в новенькую офицерскую форму, без слез и возмущения было невозможно.
   Первый день мы отрабатывали отдачу чести в повседневной форме с брюками навыпуск. В последующие дни было приказано явиться на плац в аэродромной форме: бриджи, сапоги и портупея. Это нас несколько подтянуло, и мы с большим усердием принялись отрабатывать повороты, строевой и парадный шаг. Так прошло целых пять дней.
   Первый выезд в город Керчь. 1955 г.
   1 сентября в Доме офицеров перед нами выступил полковник Назаревский из Министерства среднего машиностроения. Это было уже второе соприкосновение с таинственным министерством. Но что из этого следует, мы по-прежнему не знали.
   Полковник рассказал о том, что по инициативе Министра обороны маршала Жукова Г. К. решено влить в Советскую Армию новую свежую кровь — молодых инженеров, только что окончивших вузы. Партия и правительство отобрали лучших выпускников из разных городов и прикомандировали их к Министерству среднего машиностроения.
   — Здесь, — продолжал полковник, — вам предстоит познакомиться с новейшей военной техникой. Как все новое в армии, она является особо секретной. В процессе прохождения военной подготовки на спецкафедрах вы уже знаете, что такое режим секретности. Сейчас вам предстоит познакомиться с тем, что называется военной и государственной тайной. Кто с нами, с нашей техникой соприкасается, тот уже наш на всю жизнь. Выхода есть два: или — в генералы, или — на тот свет. Третьего не дано. Это великая честь и доверие, которые вы должны оправдать!
   В этот же день, выйдя на улицу после беседы с Назаревским, мы увидели высоко в голубом небе взрыв, оставивший после себя белое облачко. Наблюдавшие это явление преподаватели с улыбкой переглянулись, но никаких комментариев не сделали.
   А нас по-прежнему тревожила мысль о том, какую же технику предстоит осваивать: радиолокации или радиосвязи.
   3 сентября нас на автобусах повезли в производственную зону на объект 66. Миновав несколько КПП, мы выехали на аэродром. На площадках стояли несколько стратегических бомбардировщиков Ту-4, Ту-16 и Ил-28. Подъехали к небольшому двухэтажному деревянному домику. В классной комнате за простыми столами весь личный состав сборов поместился с трудом. Пришлось некоторым стоять вдоль стен.
   Вперед вышел подполковник Шаронов:
   — Пришло время ознакомить вас, товарищи офицеры, с предстоящей работой. Мы с вами будем заниматься атомными бомбами: изучением их конструкций, проведением проверок, оснащением и подготовкой к использованию. Слова «атомная бомба» вы слышите сейчас в первый и последний раз. Отныне вместо них мы будем применять слово «изделие». Всегда и везде! Это всем понятно?
   Сообщение Шаронова всех потрясло. Ошеломило оно и меня. Даже во рту пересохло. Я предполагал все, что угодно, но только не это. Атомная бомба была понятием настолько отвлеченным, что невозможно было даже себе представить, что она может войти в мою жизнь.
   Шаронов, по-видимому, почувствовал, что потряс нас своими словами, а потому объявил перерыв. Мы все еще не могли прийти в себя. Вопросов не задавали и только молча переглядывались.
   После перерыва Шаронов рассказал о расписании занятий, порядке обучения и правилах ведения рабочих записей. Присутствующий здесь же офицер секретного отдела, старший лейтенант Цикарев, ознакомил с порядком получения, пользования и сдачи документов. Все инструкции, схемы и рабочие тетради имели гриф «Совершенно секретно. Особая папка» или попросту «СС ОП».
   Посвящение в специальность было коротким, но впечатляющим. После этого мы поехали в городок, постепенно осознавая случившееся и обмениваясь впечатлениями.
   На следующем занятии выяснилось, что каждый взвод будет иметь свою основную специализацию. Первый взвод — электрики — будет изучать электроавтоматику изделия. Второй взвод — радисты — будет осваивать радиолокационный высотомер, выдающий исполнительную команду на заданной высоте. Третий взвод — метеорологи — будут изучать барометрический высотомер того же назначения. Четвертый взвод — химики — будет заниматься самой секретной и самой важной частью изделия — ее центральной частью.
   На первом же занятии подполковник Шаронов познакомил нас с блок-схемой основных узлов изделия. Это сложное электронное устройство, призванное на заданной высоте вызвать обжимающий взрыв центральной части. Центральная часть, содержащая уран или плутоний, в результате этого достигает критической массы, и происходит разрушительный атомный взрыв. Об этом мы знали еще с курса физики, который нам читал профессор Корсунский М. И. Принцип действия атомной бомбы излагался также в некоторых переводных книгах.
   Вот как описывал этот принцип Ральф Лэпп[11] в книге, которую я уже упоминал. Первое издание ее было напечатано в СССР еще в 1954 году:
   Принцип, на котором было основано действие «Толстяка»[12], можно выразить одним словом: «имплозия». Даже спустя шесть лет после Хиросимы и Нагасаки этот термин оставался засекреченным…
   Начнем с самого центра бомбы. Здесь располагалась полая плутониевая сфера размером, очевидно, не превышающим мяч для игры в бейсбол. В ее полости помещался бериллиевый шар, служивший источником нейтронов. Вокруг плутониевой сферы располагалась другая, очень большая сфера, состоявшая из тридцати шести очень точно обработанных блоков взрывчатого вещества, выполненных в форме линз. В каждой из этих тридцати шести линз помещалось для большей надежности по два детонатора, соединенных в единую электрическую цепь…
   Проследим за тем, что происходит внутри атомной бомбы, постепенно идя от ее периферии к центру — заряду ядерного взрывчатого вещества, который, употребляя сравнение Оппенгеймера, подобен бриллианту, помещенному в громадный ком ваты. При одновременном взрыве всех детонаторов (а речь идет о синхронизации большой точности) мгновенная детонация взрывчатого вещества, превышающего по весу тонну, дает очень мощную взрывчатую волну. Часть энергии этой волны будет направлена каждой линзой внутрь бомбы и сфокусируется в месте расположения заряда ядерного взрывчатого вещества. Все эти взрывные волны одновременно сойдутся в одной точке и сожмут полую плутониевую сферу вокруг бериллиевого шара, как какой-нибудь мячик для игры в пинг-понг. Неудержимо продолжая свой путь, волна направленного внутрь взрыва с огромной силой сдавит плутоний в массу, превышающую критическую. Под воздействием источника нейтронов начинается и с молниеносной быстротой, в течение одной миллионной доли секунды, завершается цепная реакция. Отливающий холодным металлическим блеском шар превратится в неистовствующий, раскаленный до температуры в несколько миллионов градусов, газ. Это и будет атомный взрыв.
   Все это кажется очень простым, но на самом деле такая схема требовала точности синхронизации, которой еще не знала техника. Надо было обеспечить в абсолютно одно и то же время взрыв всех линзообразных блоков взрывчатого вещества. Форму линз следовало рассчитать и выполнить с такой точностью, как для оптических приборов. Кроме того, линзы из взрывчатых веществ можно было испытывать, только проводя реальные взрывы.
   Если процесс имплозии будет проходить неправильно, и ударные волны достигнут центра бомбы не одновременно, симметричность действия всего устройства будет нарушена. В этом случае бомба хотя и разорвется, но вместо мощного атомного взрыва может получиться просто «шипение»…
   Я привел эту выдержку из книги для того, чтобы подчеркнуть, что сам принцип работы атомной бомбы не стал для нас неожиданностью. Неожиданностью стало то, насколько совпадали открытые для всех материалы с реально существующими секретными конструкциями.
   Вся сложность приведения в действие изделия (будем так его называть, памятуя слова подполковника Шаронова) заключалась в том, чтобы оно надежно обеспечивалось электропитанием в обоих рабочих состояниях. В первом — когда изделие находится в бомболюке самолета и питается от его бортсети. Во втором — когда изделие, оторвавшись от самолета, находится в свободном полете и питается от собственных источников питания.
   В последнем случае из аккумуляторов изделия формировался высоковольтный импульс, подаваемый на несколько десятков капсюлей-детонаторов. Каждый из капсюлей-детонаторов подрывал свою долю взрывчатки, свою линзу. Все они, как нам теперь уже известно, фокусировались на центральной части.
   Команду на подрыв подавали два, независимые друг от друга канала: радиолокационный и барометрический. Оба они на заданной высоте своими исполнительными устройствами подавали высоковольтный импульс на капсюли-детонаторы.
   В процессе сборки, хранения и предполетной подготовки изделие необходимо систематически проверять на работоспособность.
   Для этого существует множество приборов и устройств, объединенных в пульты управления, которые проверяют правильность сборки изделия, надежность работы электросхем, радио- и бародатчиков и узлов аварийного срабатывания. Во время проверок изделия на пультах управления и специальных стендах создаются условия, имитирующие транспортировку в бомболюке, свободном падении, достижении заданной высоты и момента взрыва.
   Изучению десятков пультов управления и стендов проверки, их схем и соединений были посвящены многие часы занятий. Но в первую очередь надо было досконально знать конструкцию и схемы всех блоков, расположенных внутри изделия.
* * *
   7 сентября нас привезли к высокому белому зданию, сложенному из железобетонных конструкций и именуемому объектом 70. К нему вела дорога, составленная из бетонных плит, которая заканчивалась большой площадкой. По ее краям стояли несколько деревянных скамеек, выкрашенных в голубой цвет.
71-й полигон
   Решение о создании 71-го полигона для авиационного обеспечения ядерных испытаний было оформлено постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 21 августа 1947 года и приказом Министра обороны от 27 августа 1947 г.
   При выборе месторасположения полигона рассматривалось несколько вариантов, в том числе были предложения разместить полигон поблизости от места разработки и изготовления атомной бомбы, невдалеке ВВС от Сарова. Однако по условиям безопасности и другим соображениям этот вариант не был одобрен.
   Аэрофото Багерово
   Окончательным местом для 71-го полигона был определен район поселка Багерово на Керченском полуострове в Крыму. Полигон был расположен в 14 км от Керчи на месте действовавшего здесь во время войны полевого аэродрома. В этом районе преобладало значительное количество солнечных дней, это было существенно для обеспечения визуального наблюдения за испытываемыми объектами при траекторных измерениях. При этом учитывалось обеспечение безопасности испытаний и соблюдение режимных условий, а также возможность отчуждения для полигона значительной территории. Восточная граница полигона от поселка Багерово выходила к Азовскому морю в районе Чокракского озера, а западная — Казантипскому заливу.
   Приказ главкома ВВС о формировании 71-го полигона как воинской части 93851 с его штатной структурой был подписан 10 ноября 1947 г.
   Первым начальником полигона был назначен энергичный обладающий опытом руководства большими коллективами и ведения боевых операций генерал-майор авиации, Герой Советского Союза Комаров Георгий Осипович.
   На долю руководства полигона выпала необычайно сложная и ответственная задача по строительству необходимых производственно-служебных сооружений, созданию казарменного и жилого фонда для личного состава и многих других объектов. Необходимо было уже следующего 1948 г приступить к летным испытаниям разрабатываемых изделий.
   К первоочередным объектам строительства относились:
   — сооружение взлетно-посадочной полосы (ВПП), стоянки для самолетов и командного пункта управления полетами;
   — приспособление оставшихся полуразрушенных сооружений и строительство вновь лабораторно-испытательных объектов для проведения наземных испытаний изделий и подготовки их к летным испытаниям при сбрасывании с самолетов;
   — строительство цели для бомбометания и пунктов внешнетраекторных измерений;
   — прокладка от ближайшей станции железнодорожных путей к разгрузочной рампе и складам горюче-смазочных материалов.
   Параллельно с этим велось строительство казарм, жилья, объектов соцкультбыта, электро- и водоснабжения, отопления. Были построены солдатский клуб и гарнизонный Дом офицеров на 620 мест, две гостиницы, госпиталь и поликлиника, четыре магазина, образцовая средняя школа, детский сад, пионерский лагерь на 200 мест.
   Как и на аналогичных объектах, связанных с реализацией атомного проекта, в гарнизоне осуществлялся строгий отбор кадров, были ограждены служебная и жилая зоны с введением особого пропускного режима. В первые годы действовали ограничения по переписке, проживанию членов семей как в гарнизоне, так и близлежащих поселках и г. Керчи.
   Инженерно-авиационной службе полигона приходилось организовывать работу в специфических условиях, обусловленных многообразием обслуживаемой авиационной техники и повышением требований обеспечения безаварийности полетов во избежание возникновения ситуации с катастрофическим исходом. Принятие мер по безусловному выполнению этих требований усиливалось сознанием того, что существовал в то время и неусыпный контроль соответствующих служб аппарата Берии.
   В 1972 г. 71-й полигон прекратил свое существование как самостоятельная организация и по директиве Генерального штаба Министерства обороны был реорганизован в 10-е Управление при ГНИИ ВВС с дислокацией в районе п. Ахтубинска.
Интернет, http://bagerovo.narod.ru
   План полигона 71 ВВС
   Навстречу вышел майор Бугаенко в аэродромной форме. Такую же форму приказано было одеть и нам. Майор выглядел деловито и торжественно. Мы прошли через небольшой тамбур, у дверей которого стоял часовой, и зашли в большой зал. Высокие белые стены вверху заканчивались широкими окнами из прозрачных кубиков голубоватого стекла.
   Вдоль стен стояли многочисленные шкафы на колесиках, столы с приборами и стулья. Это, очевидно, и были те пульты и стенды, о которых нам уже рассказывали на занятиях, и схемы которых мы уже начали изучать.
   Наше внимание сразу же обратили на себя две тележки на толстых шинах, стоящие посреди зала. Обе они были накрыты брезентом, который скрывал что-то округлое спереди и прямоугольное — сзади. Высота тележек была чуть выше роста высокого человека. Мы смотрели на эти тележки, не отрывая глаз. Еще вчера подполковник Хихоль намекнул нам, что завтра мы познакомимся с самими изделиями.
   Майор Бугаенко вместе с другим майором, которого мы увидели впервые, уверенными движениями сбросили брезентовые чехлы, и перед нами открылись две разные по конструкции атомные бомбы.
   Они поблескивали темно-зелеными боками, на которых размещались многочисленные круглые лючки и крепились какие-то блоки. Оба изделия заканчивались четырехлопастными стабилизаторами. Их аэродинамические формы отличались друг от друга: одна была более округлая, отчего казалась короче, другая — более стройная и продолговатая, обе были одной и той же длины.
   — Товарищи офицеры! — торжественно провозгласил майор Бугаенко. — С этого момента вы допущены к общему виду изделий. Это является одним из секретных допусков, который дается только по особому приказу компетентных органов. Не каждый летчик имеет возможность видеть изделие без чехла. Эта возможность предоставляется только командиру самолета и штурману. Тому штурману, который по команде командира корабля нажимает кнопку сброса изделия. Тому, который, в сущности, поражает противника этим оружием. Часовой, который охраняет эти изделия, никогда не видел и не увидит их. А если случайно он увидит их внешний вид, то будет иметь большие неприятности, вплоть до суда.
   А теперь — к делу. Изделие, которое выглядит потолще, называется «изделие 513» или, как мы говорим, «тройка». Которое потоньше — «изделие Т-514» или «четверка». Еще за ним закрепилось название «Татьяна». Оба изделия имеют одинаковую мощность, которая приблизительно равняется мощности бомб, сброшенных на Японию: 20 000 тонн тринитротолуола или попросту — 20 килотонн.
   «Тройка» являет собой один из первых вариантов, «четверка» — более усовершенствованный вариант, о чем свидетельствует ее более удобная аэродинамическая форма.
   Вы уже знакомы со схемами блока автоматики, радио- и бароканалов, так что пора ознакомиться с конструкцией основных блоков изделия на реальных образцах.
   Поздравляю вас с сегодняшним знаменательным днем, и — за работу, товарищи офицеры!
   Одно из изделий было быстро и ловко зачехлено, а другое — толстую «тройку» — стали готовить к разборке. На специальном столике появился набор сверкающих хромом ключей и приспособлений. Незнакомый майор, который оказался постоянным служителем этого здания, торцевым ключом начал быстро вывинчивать с передней части изделия потайные болты. Через какое-то время полусфера отошла от корпуса, как дверца, и открыла внутренности изделия. Меня обволокло необыкновенным запахом, который и раньше ощущался по всему залу. Это был запах краски, лака и аптеки, который, раз вдохнув, невозможно было забыть никогда.
   У меня на запахи особая память. За годы жизни их собралась целая коллекция. Помню, как пахнет советское военное снаряжение — потом, хлебом и махоркой. Немецкое — кожей, эрзац-кофе и сигаретами. Румынское — табаком, мамалыгой и дешевым одеколоном. Оружие всегда пахнет краской, маслом и порохом. Но во всех этих запахах ощущается запах живого человека — солдата. Запах же атомной бомбы совсем другой. Подобный запах несколько лет позже я ощущал от акваланга. И в том, и в другом случае в нем совсем отсутствует человеческий запах. В нем для него нет места. Этот неповторимый запах будет ощущаться во всех помещениях, хранилищах и даже на открытых площадках, которые имеют хоть какое-то отношение к изделиям.
   Прошло много лет, но запах атомной бомбы иногда возникает в памяти при контакте с самыми разнообразными предметами, в самых неожиданных местах. Так он, спустя годы, неоднократно всплывал во время дальнего плавания по Тихому океану на научно-исследовательском судне «Валерьян Урываев». Но это было уже позже…
   Через хитросплетение кабелей и проводов проглядывал черный шар тротилового заряда. В некоторых местах на нем, как прыщи, сидели капсюли-детонаторы. Их было тридцать два.
   — Это и есть главные исполнители задума тех, кто создал это устройство, кто подготовил его к использованию и тех, кто примет решение о его взрыве. Именно они, капсюли-детонаторы, должны мгновенно и целенаправленно обрушить силу ударной волны тротилового заряда на центральную часть изделия, — торжественно провозглашал майор Бугаенко. — Подчеркиваю — мгновенно, за доли микросекунды и без никакого разброса во времени. Вот тогда и возникнет атомный взрыв с максимальным коэффициентом полезного действия.
   Пусть вас не смущает выражение — коэффициент полезного действия, так как то, что врагам на смерть, нам — на пользу. Правда, один физик, по фамилии Ландау, упорно говорил не «коэффициент полезного действия», а «коэффициент вредного действия» бомбы. Но это — не для нас.
   Через какое-то время таким же способом, как передняя, была открыта хвостовая часть изделия. В ней размещалось что-то напоминающее цилиндрическую бочку желтого цвета, от которой вглубь уходило несколько кабелей.
   — Это блок автоматики, основное назначение которого — формировать высоковольтный заряд для подрыва изделия. Для этого постоянное напряжение аккумуляторов, которые размещаются вот здесь, в стабилизаторах хвостовой части, преобразуется в высокое напряжение и в виде импульса поступает на капсюли-детонаторы.
   Майор обошел бомбу вокруг, похлопал указкой по ладони и хитро спросил:
   — Кто же определяет то мгновение, когда должна сработать вся эта сложная начинка? Скажу сразу — это мгновение, а точнее — высоту подрыва — устанавливают еще во время подготовки изделия, на земле. А исполнительная команда подается вот этими двумя блоками — высотомерами, действующими независимо друг от друга. Это барометрический и радиометрический датчики высоты.
   Первый определяет ее по изменению атмосферного давления, которое меняется в зависимости от высоты. Второй — по скорости прохождения радиоимпульса к поверхности земли и обратно.
   В зависимости от рельефа местности, метеорологических условий и, конечно же, характеристики цели поражения, высота может устанавливаться в широком диапазоне. Для наших учебных задач мы будем ее принимать в 400–600 м.
   — А что это за устройства в передней части изделия? — спросил один из курсантов. — Одно в центре и несколько — по бокам?
   — Это вспомогательные блоки подрыва изделия в том случае, если не сработают баро- и радиоканалы и изделие упадет на землю. Как это ни удивительно, но теория вероятности этого не исключает. Впрочем суровая практика эту невероятную возможность должна исключить: изделие все равно должно взорваться. Для этого в центре выступает наружу главный контактный узел — ГКУ, а по бокам — боковые контактные узлы — БКУ. При ударе изделия о землю они замкнут контакты резервной системы подачи импульса на капсюли-детонаторы. Но, упаси Боже, если когда-либо это случится в вашей практической работе. Пока, насколько мне известно, такого не бывало.
   Мы подошли к хвостовой части изделия, где в четырехлепестковом стабилизаторе на отдельных полочках были закреплены два черных аккумулятора. Их почти обычный автомобильный вид по сравнению с другими узлами был мирным и успокаивающим.
   После знакомства с «тройкой» мы ознакомились с внутренностями «четверки», которая почти ничем, кроме формы, от нее не отличалась.
   — А теперь познакомимся со стендами проверки изделий на работоспособность и нормальное функционирование всех блоков в комплексе. Это ряд пультов управления и контроля, которые имитируют на земле все то, что происходит с изделием во время транспортировки в самолете и свободном падении.
   Вам предстоит знать их электрические схемы, кабельные соединения, представлять их взаимодействие с изделием, понимать их работу и уметь мгновенно ориентироваться при возникновении непредвиденных ситуаций. Ваша работа именно и направлена на то, чтобы этих ситуаций не было.
   В нашем деле должна быть стопроцентная конечная надежность. Не обязательно — больше, но ни в коем случае — не меньше, — майору нравилась роль лектора, и он с удовольствием ею пользовался.
   А стендов было много, почти полтора десятка. Все они были установлены на колесиках, что давало возможность перемещать их по всему залу.
   В этот день мы только познакомились с внешним видом и внутренним устройством двух изделий, состоящих на вооружении Советской Армии и известных как РДС-3 и РДС-4. Увидели стенды проверок и узнали их назначение. С уважением и опаской посмотрели на гору инструкций и схем, которые в последующие дни предстояло изучать.
   Вскоре у нас появился новый командир сборов. Это был инженер-подполковник Князев Валентин Никанорович. Он отличался от других офицеров тем, что выглядел как-то по-штатски: шинель висела на его высокой и худой фигуре, словно пальто. Внимательный взгляд серых глаз располагал к спокойному разговору и не вызывал излишнего трепета и беспокойства. Раньше он был преподавателем в одном из высших военных училищ города Харькова.
   Будучи опытным инженером и преподавателем, он занимался, в основном, учебным процессом и в дисциплинарные дела не вмешивался.
   Этими вопросами по-прежнему занимались Шашанов и Шаронов. К нам, молодым инженерам, Князев относился с уважением и вниманием, старался вникать в наши проблемы и никогда ни на кого не повышал голос. Его уважали, хотя и побаивались. Известно, что суетливое и крикливое начальство опасно в краткосрочном плане, когда подчиненный попадается ему под горячую руку. Спокойное и молчаливое — всегда более непредсказуемо, и его гнев может иметь более серьезные последствия.
* * *
   На утреннем построении командир роты Боев объявил, что сегодня лекцию «О новом в военной науке» прочитает начальник политотдела гарнизона генерал-майор Петленко А. Д.
   В актовом зале Дома офицеров собрался весь личный состав вместе с командованием сборов и несколько летчиков гарнизона.
   На трибуну вышел высокий плотный генерал. На его груди выделялись несколько рядов орденских колодочек. Говорили, что во время Отечественной войны Петленко был хорошим летчиком, сбившим несколько десятков немецких самолетов. На загорелом лице играла приветливая улыбка, которая исчезла при первых же словах:
   — Товарищи офицеры! Мы живем с вами в непростое время. Международный империализм во главе с Соединенными Штатами Америки всеми способами старается уничтожить первую в мире страну рабочих и крестьян — наш Советский Союз. С этой целью американцы сосредоточили вокруг нашей страны свои многочисленные военные базы. С запада на нас направлены самолеты и ракеты с атомным оружием, дислоцированные, в основном, на территории Федеративной Республики Германии. С юга на нас смотрят ракеты НАТО, расположенные в Турции. С севера, через полюс, американские агрессоры угрожают нашим городам своими межконтинентальными ракетами. Не является безопасным и Дальний Восток, где в водах Тихого океана плавают корабли и подводные лодки наших потенциальных врагов.
   Партия и правительство делают все, чтобы остановить зарвавшихся агрессоров. Но наша оборона должна быть не только несокрушимой, но и активной. В концепцию активной обороны входит нанесение упреждающего удара по врагу. Если мы видим, что агрессивные действия Америки и ее сателитов неизбежны, мы должны, мы просто обязаны нанести упреждающий удар по агрессору. Упреждающий удар, нанесенный внезапно и вовремя, дает победу даже слабому нападающему.
   Что же остается делать нашей славной Советской Армии и Военно-Морскому Флоту? Только одно — крепить оборону и совершенствовать оружие сокрушительного ответного удара.
   Наши военные теоретики уделяют много внимания разработке концепции упреждающего удара, о чем вы можете прочесть в журнале «Военная мысль» в номерах 2 и 3 за 1955 г. А мы, практики, должны быть всегда готовы нанести этот удар стремительно и всесокрушающе всем арсеналом оружия, которое доверила нам Родина. Это оружие надо знать досконально и применять его быстро и эффективно.
   Вот тут иногда спрашивают: в чем же отличие упреждающего удара от агрессивного нападения? Это вопрос неправильный, так как свидетельствует о непонимании отличия между справедливыми и несправедливыми войнами, о которых так доступно и всеобъемлюще писал великий Ленин. Читать надо классиков марксизма-ленинизма, и тогда будет все и всем понятно!
   Все же генералу Петленко пришлось снова разъяснять отличие упреждающего удара от агрессии. Его наши вопросы явно раздражали, так как он и сам чувствовал весьма сомнительную и условную разницу между ними. А младшие лейтенанты, которые еще не научились робеть перед генералом, не унимались и перешли к тезису активной обороны.
   — В истории Великой отечественной войны пишется, что в 1941-42 годах наши войска использовали активную оборону, чтобы измотать противника. Действительно ли специально были применены планы активной обороны, которая привела к тому, что наши войска отступили до берегов Волги? — спросил Виктор Караванский.
   — Никаких таких планов активной обороны не было. Был фактор внезапности нападения гитлеровской Германии на Советский Союз, который и привел к временным неудачам. Головы надо было бы посрывать тем деятелям, которые якобы разрабатывали такие планы. Вероломное нападение — это действительно разработанный немцами план. — горячился генерал.
   — Так может Гитлер нанес упреждающий удар и получил от этого все преимущества в начале войны? — не унимался Виктор.
   — Нет, это была чистой воды агрессия, и об этом тоже надо было бы знать. Я вижу у вас с политической подготовкой, товарищи курсанты, не все в порядке. Подполковник Шашанов, надо ввести в курс обучения политико-воспитательные занятия. А то так, черт знает до чего можно договориться.
   — А почему об упреждающем ударе заговорили только после января 1955 года? Что изменилось в мировой политике? — спросил очередной курсант.
Вверх по ступеням безумия
   В послевоенный период военно-политические стратегии и концепции США неоднократно изменялись. На разных этапах противостояния с Советским Союзом эти стратегии имели названия: «превентивная война», «сдерживание», «массированное возмездие», «реалистическое сдерживание», «прямое противоборство». Исходя из цели и возможностей, США разрабатывали различные планы ядерного нападения под самыми экзотическими наименованиями.
   Профессор ядерной физики Нью-Йоркского университета Митио Каку и профессор физики Мичиганского университета Дэниел Аксельрод выпустили книгу «Одержать победу в ядерной войне: секретные военные планы Пентагона». В ней они прослеживают более чем 40-летнюю историю эволюции ядерной стратегии США, начиная с атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки и кончая доктриной ведения «затяжной ядерной войны».
   Вскоре после окончания второй мировой войны, в июне 1946, года Комитет начальников штабов (КНШ) завершил разработку первого подробного плана ядерного нападения на СССР под названием «Пинчер». В случае войны «Пинчер» предусматривал нанесение ядерного удара 50 атомными бомбами, которые уничтожили бы 20 советских городов.
   Главными мишенями «атомного блицкрига» с использованием десятков бомбардировщиков В-29 были выбраны районы вокруг Москвы, нефтяные промыслы Баку и уральский промышленный район. Первостепенной задачей «Пинчера» было сокрушить Советский Союз или же, как минимум, заставить его капитулировать на приемлемых для США условиях.
   В 1948 году появился план «Бушокер», логическое продолжение «Пинчера». В нем излагались «планы оккупации Советского Союза» и уничтожения «большевистского контроля». В плане особо подчеркивалось, что оккупации СССР должна предшествовать такая ядерная атака, которая «обезглавила бы его систему руководства, и, в первую очередь, коммунистическую партию, и таким образом парализовала бы советские вооруженные силы».
   В конце 40-х годов появился план «Бройлер», который в случае войны предусматривал нанесение ударов по 24 советским городам 33 атомными бомбами. Позже он трансформировался в план «Сиззл», согласно которому на Москву предполагалось сбросить восемь, а на Ленинград — семь атомных бомб.
   Испытание Советским Союзом атомного оружия в 1949 году положило конец американской монополии на атомную бомбу. Теперь США не хватало сил, чтобы уничтожить Советский Союз или помешать ему нанести ответный удар.
   КНШ проинформировал Пентагон, что США должны произвести 400 атомных бомб, равных по разрушительной мощи бомбе, сброшенной на Нагасаки.
   Именно для исследования возможной войны с Советским Союзом, включающей атомное нападение в 1956–1957 годах в 1954 году был разработан план «Дропшот». Этот план содержал вывод о том, что ядерное нападение на Советский Союз в середине 50-х годов может привести к решающей победе всего за две-четыре недели. Удар должен был наноситься 300 атомными бомбами, сброшенными на 200 целей в Советском Союзе.
   Министр обороны США Роберт Макнамара позже признавался: «В 50-х годах Соединенные Штаты планировали использовать атомные бомбы практически по образцу стратегических бомбардировок времен второй мировой войны — для нанесения ударов по городам и промышленным предприятиям противника, т. е. по его военному потенциалу».
   Однако в течение 1954–1955 годов СССР усовершенствовал новое поколение стратегических бомбардировщиков, которые обладали способностью нанести ответный удар по территории США.
   Впервые в современной американской истории иностранная держава могла перенести войну прямо в сердце Америки, нанеся небольшой, но парализующий ответный удар. Впервые роли поменялись, и США пришлось встать перед лицом угрозы атомного уничтожения, с которой Советы сталкивались в течение последних 15 лет.
По материалам «Известия» 29.06.87. «За рубежом» № 5. 1987.
   — А то изменилось, что при планировании политики госдепартамента США в 1953 году Комитет начальников штабов заявил, что противником считает всех без исключения коммунистов и требует подвергнуть атомному уничтожению все советские и китайские вооруженные силы на Дальнем Востоке. Американцы считают, что удар должен наноситься 300 атомными бомбами, сброшенными на 200 целей в Советском Союзе. У них даже план специальный разработан для этого — «Дропшот» называется. Так что история и прогресс нас простят, если мы вынуждены будем нанести упреждающий удар. И давайте об этом больше не рассуждать. Мы все военные, и, если будет дан приказ ударить первыми, мы ударим всей нашей мощью. И никаких сомнений ни у кого быть не должно, — подытожил генерал Петленко.
   Расходились мы из Дома офицеров в смятении: одно дело — готовить атомное оружие, совершенствовать его, но не применять, другое дело — наносить, так называемый, упреждающий удар, т. е. начинать мировую войну.
   Понятие «упреждающий удар» просуществовало недолго. В «Советской военной энциклопедии» 1976–1980 годов о нем не упоминают.
* * *
   Жизнь за несколькими рядами колючей проволоки без права покидать территорию городка угнетала и настраивала на невеселые мысли. Из развлечений было только кино в Доме офицеров, игра в карты и дружеские посиделки. Чтобы посиделки напоминали студенческое прошлое, кто-то отправлялся в гарнизонный магазин и приносил бутылку водки и нехитрую закуску.
   В таких комфортабельных «сталинских» домах жили офицеры полигона. Фото 2006 г.
   В магазине, кроме обычных продуктов, всегда были охотничьи сосиски и голубые банки сгущенного молока. Охотничьи сосиски были прекрасного качества: сухие, душистые и очень вкусные. Закусывать ими было одно удовольствие. Сгущенку употребляли в качестве десерта. Когда одно и другое стали приедаться, Костя Камплеев предложил макать сосиски в сгущенку:
   — Я всегда считал, что сочетание разных по своей природе продуктов, если ты не консерватор и творческий человек, может создавать необыкновенные вкусовые ощущения.
   Костя двумя пальчиками погрузил сосиску в сгущенку, осторожно вынул ее, накручивая густую белую ленту на коричневую палочку, и ловко отправил свое изобретение в рот.
   — У тебя, Кот, просто извращенный вкус. Я сладостями водку не закусываю. Для этой цели нет ничего лучше соленого огурчика, — мечтательно протянул Караванский.
   — Отчего же, Витя? Мой дед, Феоктист Васильевич, любил, к примеру, пить сладкий чай с селедкой, — вспомнил я. — В этом что-то есть.
   — Поневоле станешь экспериментатором, если в магазине все время одни и те же продукты, — сказал Магда.
   Как бы там ни было, но охотничьи сосиски со сгущенкой еще долго были нашей фирменной закуской.
   А потом вдруг в магазине появились греческие маслины в банках. Харьковчане, в отличие от южан, не очень хорошо представляли их гастрономические качества. Но из любви к новому почти каждый принес по банке маслин.
   Крыжко первый открыл банку и положил в рот блестящую черную ягоду. Лицо его сморщилось в гримасе, и он сразу же выплюнул экзотику в ладошку:
   — И эта дрянь кому-то может нравиться? — потянулся он к банке. — Сейчас я ее вышвырну на улицу.
   — Остановись, темнота, — остепенил его я, — не отвергай того, чего никогда не вкушал. Это деликатес, к которому надо привыкнуть. Давай банку мне.
   Крыжко охотно отдал банку, которую я тут же поставил в тумбочку. Не понравились маслины и большинству других харьковчан. В результате у меня скопилось несколько банок этих замечательных ягод, которые я, одессит, любил еще с детства. Долго еще я и Славик Магда, который тоже знал толк в маслинах, с удовольствием закусывали водку, вместо сосисок со сгущенкой, сочными солоноватыми ягодами.
   Командование, видимо, обратило внимание на однообразное и пагубное для дисциплины свободное время и решило сделать нам сюрприз — организовать поездку на Азовское море.
   В один из солнечных дней к казарме подъехало несколько бортовых автомашин. Командиры взводов рассадили курсантов по кузовам, и небольшая колонна отправилась через дальнюю проходную в сторону моря.
   Дорога прямой линией тянулась по равнине, поросшей мелким кустарником и пожухлой травой. Где-то вдали желтели невысокие холмы. Слева сверкнула гладь бесконечного Чокракского озера, над которым летали стаи чаек.
   За всю дорогу не встретилось ни одного человека, ни военного, ни гражданского. И не удивительно — ведь это тоже была территория полигона. По идее она должна была бы охраняться так же тщательно, как и другие его части. Но охраны нигде не было видно. Только — все те же бетонные столбы с колючей проволокой.
   Ржавый шлагбаум подняли сами, и перед нами открылась голубая гладь моря. Машины водители поставили на склоне прибрежных дюн в тени чахлых деревьев. А вся наша братва, словно ватага школьников, посыпалась бегом вниз к песчаному пляжу, зажатому между невысоких скал. Свежий соленый ветер дул со стороны моря, небольшие волны накатывались на мелкий песок, и жизнь снова стала поворачиваться своей лучшей стороной.
   Магда, Караванский, Кобыляцкий и я облюбовали бухточку среди скал, сложили свою одежду и бросились в набегающие волны. Вода была освежающей, но не очень теплой. Был конец сентября.
   После первых восторгов наступило время отдыха, и все мы улеглись на горячем песке. Благостное настроение располагало к размышлениям.
   — Так служить можно, — задумчиво протянул Караванский. — Особенно, если будут почаще вывозить на море. А еще лучше — служить здесь, на берегу моря.
   — А на Ямал не хочешь? — спросил Кобыляцкий.
   — Нет, не хочу. И еще не хочу служить на Дальнем Востоке. Я рыбу не люблю.
   — Тогда тебе прямая дорога на Урал к Музрукову, откуда нам деньги присылают, — сказал Магда. — Там, говорят, хорошо. Хорошо… охраняют.
   — Я бы тоже не возражал остаться в Крыму, — сказал я, не подозревая, как я тогда был близок к истине.
   На Азовском море в районе мыса Зюк.1955 г.
   Несколько раз мы заходили в море и подолгу плавали, пока совсем не замерзли. Время подошло к обеду, который каждая группа устраивала по своему желанию и усмотрению. Наша группа заранее припасла кое-что из еды. Нашлась бутылка водки. Разговоры пошли о прошлой жизни, о женах, которыми успели обзавестись Славик и Виктор. Вспомнил и я своих подружек, ни одна из которых так и не смогла меня «задушить» в своих любящих объятиях. И теперь мне стало казаться, что я вел себя с ними не так, как следовало. Особенно — по отношению к чудесной девушке, с которой сидел в десятом классе за одной партой. Это было первое чувство, от которого я сознательно уклонился. И я теперь об этом жалею…
   С Витей Караванским на пляже. 1955 г.
   Солнце клонилось к закату. Отцы-командиры принялись поднимать с теплого песка разнежившихся подчиненных и завлекать их к машинам. Неспеша и нехотя мы потянулись вверх на дюны, где уже нетерпеливо похаживали около грузовиков наши водители.
   Все свидетельствовало о том, что прекрасный день, проведенный на мысе Зюк, заканчивается.
   На обратном пути, когда машины миновали Чокракское озеро, подполковник Хихоль показал рукой на запад и сказал:
   — Там, за теми вышками, располагается главная цель для наших бомбардировщиков. На всех испытаниях над ней взрываются изделия полковника Капустина. Там же подбирают имитации центральных частей. Радиометрическая и фоторегистрирующая аппаратура размещается на вышках и в бункерах. Может, когда-то и вам придется ими пользоваться.
* * *
   Однажды в казарму пришел комсорг Ератов и сообщил, что сегодня вечером в летнем кинотеатре состоится концерт известной певицы Лидии Руслановой.
   Билеты для всей роты он уже заказал, но неплохо было бы вручить артистке букет цветов. Так как в жилой зоне в эту пору года, кроме чорнобривцев и ноготков, ничего более подходящего найти невозможно, решено было отправить гонца за букетом роз в Керчь.
   Начальник сборов откликнулся на наше желание почтить певицу особым знаком любви и уважения и разрешил одному из офицеров съездить в город. Были собраны деньги, и киевлянин Володя Кушнир, знаток этикета и любитель женщин, отправился ближайшим поездом в Керчь.
   Весть о предстоящем концерте быстро распространилась по взводам и вызвала редкое желание почистить пуговицы и надраить до блеска ботинки. Всем достаточно надоели ежевечерние кинофильмы в Доме офицеров и хотелось приобщиться к более возвышенному искусству.
   Правда, фильмы в то время шли неплохие и некоторым образом соответствовали нашему армейскому положению. «Солдат Иван Бровкин» с трогательным Харитоновым в главной роли тревожил молодые сердца мечтаниями о любимых девушках, оставшихся где-то за колючей проволокой. А фильм «Максим Перепелица» с лукавым Быковым давал заряд бодрости и веселья, которых нам так не хватало в новых условиях. Особым успехом пользовался аргентинский фильм «Возраст любви» с несравненной Лолитой Торрес в главной роли. Эту обворожительную девушку с темными, слегка раскосыми глазами и осиной талией, наверное, каждый видел в своих мечтах олицетворением своей будущей подруги. Песни, которые она пела, до сих пор трогают своей грустью о тех далеких годах и несбывшихся желаниях. Это, пожалуй, один из немногих фильмов, которые я мог смотреть несколько раз.
Первые начальники полигона
Комаров Георгий Осипович (1905–1973)
   Родился 13 марта 1905 г., в Советской Армии с 1926 г. Окончил Борисоглебскую военную школу летчиков, затем — Военную академию им. Фрунзе. В Великой Отечественной войне участвовал с июня 1941 г., командовал штурмовой авиационной дивизией. За боевые заслуги награжден многими орденами и медалями. 29 мая 1945 г. было присвоено звание Героя Советского Союза.
   Георгий Осипович в должности начальника полигона № 71 — командира в/ч 93851 прослужил до 1952 г. В 1949 и 1951 гг. участвовал в организации и проведении ядерных испытаний на Семипалатинском полигоне. «За выполнение специального задания правительства» — авиационное обеспечение ядерных испытаний — ему в 1953 г. была присуждена Государственная премия.
   С 1959 г. находился в запасе, умер 20 сентября 1973 г.

Чернорез Виктор Андреевич (1910–1980)
   Родился 31 января 1910 г. в с. Пески Изюмского района Харьковской области в семье рабочего. В 1930 г. поступил в Ленинградский институт точной механики и оптики. После второго курса этого института продолжил учебу в Военной артиллерийской академии им. Дзержинского.
   В 1936 г. окончил академию с отличием и поступил в адъюнктуру Военно-воздушной академии им. Жуковского.
   В 1938 г. Чернорез В. А. был командирован в Германию для отбора и закупки лабораторно-испытательного оборудования для полигона ВВС. С этого года его служба проходит на научно-испытательном полигоне авиационной техники, преобразованном затем в 4-е Управление ГК НИИ ВВС — Управление испытаний авиавооружения. В 1947 г. ему в должности заместителя начальника полигона по научной части вместе с генералом Комаровым Г. О. поручено формирование 71-го полигона ВВС. В 1952 Чернорез В. А. назначается начальником полигона.
   На этой работе руководимый им коллектив инженеров и летчиков-испытателей внес значительный вклад в отработку и внедрение в Вооруженные Силы новых образцов авиационного ракетно-ядерного оружия, авиационное обеспечение ядерных испытаний. Чернорез В. А многократно участвовал в проведении ядерных испытаний на Семипалатинском и Новоземельском полигонах.
   За достигнутые успехи и исключительные заслуги перед государством он был удостоен высоких званий и правительственных наград. В 1962 г. ему присвоено звание Героя Социалистического Труда, в 1953 г. — присуждена Государственная премия. В 1953 г. ему было присвоено воинское звание генерал-майор, а в 1960 г. — генерал-лейтенант.
   После увольнения в 1970 г. в отставку вел активную общественную работу. Умер 8 июля 1980 г., похоронен на Кунцевском кладбище в Москве
Интернет, http://militera.lib.ru
   Подписание акта об испытании «изделия 501» на 71-м полигоне ВВС. Сидят — полковник Чернорез В. А. и генерал-майор Комаров Г. О. 1949 г.
   К вечеру наш гонец приехал из Керчи слегка пьян, но с большим букетом роз. Возбужденно рассказывал, как долго искал цветы, какой чудесный кокур он пил, и по нему было видно, что всем этим он остался очень доволен.
   В летнем кинотеатре, где под крышей-раковиной была просторная эстрада, собралась большая часть населения городка. Наши новенькие мундиры с блестящими серебряными погонами выделялись темным зеленым квадратом на фоне поблекшей формы гарнизонных офицеров, расцвеченной незамысловатыми нарядами их жен. В первом ряду сидели генералы Чернорез и Петленко, командиры авиачастей и работники штаба.
   И вот, наконец, вышла несравненная Лидия Русланова в сопровождении баяниста. На ней была русская национальная одежда — широкий и тяжелый сарафан, розовая кофта и высоко повязанный цветастый платок. В руках — красный платочек. Невзрачный и какой-то примятый жизнью баянист в высоких сапогах сверкал клавишами баяна, висевшего через плечо на вишневого цвета ремне.
   Ведущий объявил, что выступает исполнительница русских народных песен заслуженная артистка Российской федерации Лидия Русланова, и зал взорвался щедрой овацией. Все предвкушали встречу с большим искусством.
   Когда аплодисменты смолкли, раздался необыкновенный низкий и не очень сильный голос певицы. Она пела одну из старинных народных песен о замерзающем в степи ямщике, о его наказе, о прощании со всем белым светом. Низкая тональность и неспешность пения оправдывались темой и содержанием песни, и были доброжелательно приняты неискушенной в вокалах публикой. Но когда и последующая песня была спета в той же тональности и манере, мне показалось, что певица бережет себя для коронных песен, так хорошо знакомых по патефонным пластинкам и выступлениям по радио. Наконец очередь дошла и до известных и любимых «Валенок», но голос Руслановой все еще не поднимался до знакомых высот. Более того, он иногда просто сипел и срывался. Слушатели были в недоумении, начали перешептываться, кто-то даже свистнул. Стало ясно, что ту всеми любимую Русланову, мы сегодня не услышим. И хотя исполнительница не смущалась и смело продолжала свой концерт, меня охватило разочарование, а потом — обыкновенная жалость к стареющей артистке.
   Значительно позже, с всплеском гласности и развалом Советского Союза, я узнал, что несчастную Русланову недавно выпустили из тюрьмы. Ей разрешили концертировать только по окраинам страны да в затерянных, подобно нашему, военных гарнизонах.
   А в тюрьму на 5 лет она попала вместе с мужем, генерал-лейтенантом ВВС Крюковым В. В., после того, как в 1948 году их обвинили в скупке картин в блокадном Ленинграде, хранении драгоценных камней и присвоении трофейных ценностей.
   Заслуженная артистка РСФСР Лидия Андреевна Русланова с мужем генерал-лейтенантом Владимиром Викторовичем Крюковым. 1943 г.
   При обыске на даче Лидии Андреевны были изъяты 208 бриллиантов, множество изумрудов, сапфиров, жемчуг, платиновые, золотые и серебряные изделия. Супругов уличили также в скупке 132 полотен, среди которых 4 картины Нестерова, 5 — Кустодиева, 7 — Маковского, 5 — Шишкина, 4 — Репина, по 3 — Поленова, Малявина, Сомова, Айвазовского и многих других выдающихся русских художников.
   Все это открылось тогда, когда Иосиф Виссарионович собирал компромат на Жукова Г. К., вчерашнего маршала Победы и нынешнего соперника великого вождя.
   Тогда всплыли на поверхность и стали известны неблаговидные дела высших командиров Советской Армии, оккупировавшей поверженную Германию. А началось трофейное дело с противостояния двух руководителей советских органов безопасности в Германии — уполномоченного НКВД Серова И. А. и главы военной контрразведки СМЕРШ Абакумова В. С. Оба они были близкими друзьями Жукова, находились под его командованием и пользовались его доверием. Когда Сталину доложили об эшелонах трофейного имущества и ценностей, которые эти генералы не только присваивали себе, но и снабжали ими Жукова, он приказал провести тщательное расследование.
   На квартире и даче маршала были произведены нелегальные обыски. В квартире в сейфе находилась шкатулка, в которой чекисты обнаружили 24 штуки часов, в том числе 17 золотых и 3 с драгоценными камнями, 15 золотых кулонов, другие золотые вещи — портсигары, браслеты, серьги. На даче улов был более солидный. Дотошные чекисты докладывали:
   Две комнаты превращены в склад, где хранится огромное количество разного рода товаров и ценностей. Например: шерстяных тканей, шелка, парчи, пан-бархата и других материалов — всего свыше 4000 метров; мехов — собольих, обезьяньих, лисьих, котиковых, каракулевых — всего 323 шкуры; дорогостоящих ковров и гобеленов больших размеров, вывезенных из Потсдамского и других дворцов Германии — 44 штуки; ценных картин классической живописи больших размеров в художественных рамах — всего 55 штук; аккордеонов с богатой художественной отделкой — 8 штук; уникальных охотничьих ружей фирмы «Голанд-Голанд» и других — всего 20 штук.
   Жуков не стал отрицать обвинения или оправдываться и в объяснительной записке написал:
   О моей алчности и стремлении к присвоению трофейных ценностей. Я признаю серьезной ошибкой то, что много накупил для семьи и своих родственников материала, за который платил деньги, полученные мною как зарплату[13].
   Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков также был подвержен обычным человеческим слабостям.
   Тогда-то и арестовали генерала Крюкова и певицу Русланову, которые находились с Жуковым в дружеских отношениях. Сам маршал отделался ссылкой в Уральский военный округ, а других «коллекционеров», в том числе и чету Крюковых, посадили в тюрьму.
   После того, как Хрущев простил и вновь пристроил к власти Жукова, на волю были выпущены и Крюков с Руслановой.
   За свои стяжательские прегрешения генерал Крюков Владимир Викторович, командовавший кавалерийским корпусом, так и не попал в энциклопедию «Великая Отечественная война 1941–1945» 1985 года издания. Русланова Лидия Андреевна, заслуженная артистка РСФСР и кавалер ордена Красной Звезды такой чести удостоилась.
   Но всего этого в тот осенний день мы не знали и просто обиделись на артистку, хотя букет роз Кушнир преподнес Лидии Руслановой под бурные аплодисменты зала.
   Этот жест очень пришелся по душе нашему политическому наставнику генералу Петленко, о чем он в тот же вечер сказал Князеву.
* * *
   Занятия по теоретическим вопросам и схемам электро- и радиоустройств проводились на объекте 66. Практические занятия с изделиями, их блоками и пультами управления проходили на объекте 70. Оба объекта-здания находились на территории аэродрома в самой его дальней части. Для того чтобы попасть на объекты, нужно было пересечь несколько ограждений колючей проволоки и пройти несколько контрольно-пропускных пунктов. В первые дни мы выходили из машин и должны были индивидуально проходить КПП, где контролер сверял наши удостоверения личности со списком. Это занимало много времени, и через какое-то время такой порядок отменили. Теперь на КПП заходил преподаватель со списком, а мы продолжали сидеть в машине.
   Лекции и практические занятия по основной аппаратуре нашей специальности — радиолокационному высотомеру «Вибратор» — проводили подполковник Хихоль и майор Фомин. Оба были образованными инженерами, приятными в общении и не лишенными чувства юмора. Чувствовалось, что раньше их служба проходила не в действующих войсках, а где-то на предприятиях, изготавливающих радиоаппаратуру, или в научных подразделениях.
   Хихоль был нашим классным командиром и отвечал перед начальником сборов не только за учебный процесс, но и за дисциплину и наш моральный облик. С ним легко было общаться: он интересовался нашей прошлой студенческой жизнью, учил особенностям военной службы, сопровождал нас во время поездок в город и посещения культурных заведений.
   Мой первый снимок, сделанный в фотоателье г. Керчи. 1955 г.
   Сам «Вибратор» не представлял особой сложности, являясь одной из разновидностей радиолокатора сантиметрового диапазона. Его схему и принцип действия мы освоили легко, а вот точную частоту работы так и не узнали. Она являла собой главный секрет устройства, так как лишала возможности вызвать несанкционированное срабатывание изделия.
   — Когда будете работать в войсках — узнаете, а пока можете только гадать, — с улыбкой отвечал на наши вопросы подполковник.
   Несколько сложнее было с общей электрической схемой изделия, которой нас обучал майор Свиридов. Она была более разветвленной, охватывала работу всех узлов комплекса и имела много соединительных разъемов. В этих разъемах легко можно было заблудиться, прослеживая прохождение по электрическим цепям сигналов и команд.
   Для того, чтобы освоить электрические схемы и конструктивные особенности изделий, имелись многочисленные ИОС — Инструкции обслуживания спецтехники, которые мы называли «иосками».
   Майор Свиридов, несколько флегматичный молодой офицер, терпеливо и настойчиво прослеживал вместе с нами путь сигнала от блока к блоку и удовлетворенно улыбался, когда этот путь заканчивался в районе капсюлей-детонаторов.
   Совсем несложными оказались занятия по аэродинамике изделия в полете после отрыва от самолета, которые проводил капитан Шелков. Но капитану пришлось отвечать на вопросы, связанные с самой формой изделия. К тому времени некоторые из нас видели в переводных книгах американские атомные бомбы «Малыш» и «Толстяк», сброшенные на японские города. Наши изделия поразительно внешне напоминали американские.
   — Товарищ майор, почему наша «четверка» так похожа на американского «Малыша», а «тройка» — в точности копирует «Толстяка»? — спросил Кобыляцкий.
   — Законы аэродинамики являются общими для всех — и для американцев, и для англичан, и для нас. Поэтому и наиболее выгодная аэродинамическая форма, рассчитанная в лабораториях разных стран, тоже будет одинаковой. Дело не столько в форме изделия, сколько в его внутренней начинке. А она у наших изделий отличается от американских тем, что все системы и блоки разработаны нашими учеными, сконструированы нашими инженерами и выполнены на наших предприятиях. И главное — наши изделия имеют совершенно оригинальную центральную часть.
   — Почему же все виды изделий не получили одну оптимальную аэродинамическую форму и имеются две разновидности? — не унимался Кобыляцкий.
   — Потому что первоначально разрабатывались два варианта изделий, конструктивно отличающихся друг от друга.
   — Как и у американцев? Для Хиросимы — одно, для Нагасаки — другое? Или, может быть, наши конструкторы кое-что позаимствовали у американцев и решили оставить все так, как и у них?
   — Товарищ Кобыляцкий! Ваши вопросы выходят за рамки наших занятий, и у нас нет времени обсуждать разные предположения. Мы должны изучать то, что стоит перед нами, а не нарисовано в книжечках и показано в кино, — и майор Шелков посчитал дискуссию законченной.
   Я тоже к тому времени видел изображения американских атомных бомб, знал какую из них сбросили на Хиросиму, а какую — на Нагасаки. Удивительное сходство наших и американских атомных бомб объяснялось, конечно, не общими законами аэродинамики, как это нам пытался объяснить майор Шелков. Оно было следствием приказа куратора атомного проекта Берии ничего не менять в тех принципиальных данных и конструктивных сведениях, которые добыла наша разведка в Соединенных Штатах.
   А наши нелегалы присылали настолько подробные описания конструкции американской атомной бомбы, что трудно было ими не воспользоваться. В одном из донесений (18 октября 1945 г.) они писали:
   По наружному виду атомная бомба представляет собой снаряд грушевидной формы с максимальным диаметром 127 сантиметров и длиной вместе со стабилизатором 325 сантиметров. Общий вес около 4500 килограмм… Имеет 32 линзы взрывчатого вещества[14].
   Первая американская атомная бомба «Толстяк», которая послужила прототипом советской «тройки».
   В состав компонентов аэродинамических устройств входили также две чеки отрыва, расположенные в верхней части изделия. Именно они переключали электропитание с бортсети на аккумуляторы изделия.
   Сюда входили также механические блоки БДВМ, блокирующие работу электросхем на начальном участке полета изделия. Они представляли собой маленькие пропеллеры, которые подавали электропитание на изделие только после определенного количества оборотов. Эти механические временные реле должны обеспечивать безопасность самолета от несанкционированного срабатывания изделия. Пока крутятся вертушки блоков, самолет может уверенно отлетать от места сброса на безопасное расстояние.