Среди красных вождей том 1

Среди красных вождей том 1

Среди красных вождей том 1

   (наши пояснения и дополнения - шрифт меньше, курсивом)
   note 1 - Номера страниц соответствуют началу страницы в книге.
   Старая орфография изменена .




   Tous droits rйservйs. Copyright by "La Cible" Paris 1930.

   (Примечание ldn-knigi:
   В своих воспоминаниях Г. А. Соломон, приводя множество разных событий и фактов и называя совершенно точно десятки имен, по неизвестной причине называет Дзержинского – «Феликс Станиславович.»
   В переиздании книги в 1995 году эта ошибка была исправлена редакцией без какого-либо комментария. Мы, имея в библиотеке оригинал 1930 года, поступаем также)

   Содержание книги – см. отдельно,на нашей стр.!(SolKVSod.zip – 530Kb)

   (ldn-knigi - Дополнение из книги :
   Соломон (Исецкий) Г. А. «Среди красных вождей».— М.: Современник, 1995. Осмысление века: кремлевские тайны). ISBN 5-270-01903-5
   Примерно столетие тому назад отпрыск почтенной дворянской фамилии Исецких, соблазнившись сладкой мечтой переустройства мира, близко сошелся с лидера­ми социал демократического движения России. За блестящий ум и образованность Георгий Соломон (Исецкий) пользовался и у Ленина, и в партии безусловным авто­ритетом, что вызывало злобную зависть, особенно в кругах большевистской верхуш­ки Петрограда. Но отнюдь не это обстоятельство привело правоверного социал де­мократа Соломона после 1917 года на путь инакомыслия. Способствовали тому без­граничная наглость, цепная коррупция в кремлевских коридорах власти, разграбле­ние национальных богатств страны и абсолютная аморальность в быту целого ряда деятелей из числа кремлевских вождей. Эти темы и стали основой его первой кни­ги. Но у автора «Среди красных вождей» была и другая книга — под названием «Ленин и его семья (Ульяновы)», практически неизвестная отечественному читате­лю, в которой вождь Октября предстает перед нами совсем с другой стороны — не с привычной глянцевой картинки. В чем прав, а в чем не прав автор заметок о Ле­нине, суди читатель сам.
   В настоящем виде книга Георгия Соломона издается в России впервые, она снабжена большим фотоиллюстративным материалом, в том числе фотографиями из «Дела Соломона», заведенного на него особым отделом департамента полиции
   С-Петербурга. Книга рассчитана на широкую читательскую аудиторию и вызовет не­сомненный интерес.)

Еще об авторе см. :

   ДЕЛО ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ - Особый отдел
   (О дворянине Георгии Александровиче Соломоне)

   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ


   ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

   ВВЕДЕНИЕ


   Моя служба в Германии.



   «Уже бо и секира при корени древа лежит, всяко убо древо не творящее плода добра посе- кается и во огнь вме­тается».
   (Евангелист Лука, III-9).




   ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ.


   Воспоминания Г. А. Соломона, несомненно, будут иметь обширную и заслуженную аудиторию и среди русских читате­лей, и среди иностранцев.
   Значение воспоминаний Г. А. Соломона не мимолетное.
   Они имеют два значения:
   Первое — историческое.
   Г. А. Соломон рассказывает то, что было еще недавно в бурную эпоху, пережитую Россией. Его показания, как свиде­теля, не могут не иметь огромного значения, как исторический документ той эпохи. В будущем все те, кто будут писать о Ленине и Красине, о большевиках в самой России и заграницей, о большевицком Исполкоме и Коминтерне, — ни­кто не сможет не считаться с книгой Г. А. Соломона.
   В этом отношении его книга — один из первоисточников по истории большевизма в России и для биографий виднейших большевиков.
   Но воспоминания Г. Соломона имеют и другое значение — современное.
   Он говорит не только том, что было в России при большевиках 10-13 лет тому назад, а о том, что происхо­дит сейчас в той же самой Большевицкой России.
   Большевики продолжают быть теми же, чем были они и в ту эпоху, о которой говорит Г. А. Соломон. Сталины и Литвиновы теперь повторяют то, что они и их товарищи де­лали и в то время.
   Воспоминания Г. А. Соломона никогда не потеряют своего note 3исторического значения, а своего современного значения не потеряют до тех пор, пока большевики не перестанут быть у власти в России — когда начнется для России новая эпоха ее развития.
   На каждой странице воспоминаний Г. А. Соломона мы встречаем доказательства одной основной особенности большевиков.
   Большевики — представители особой морали — партийной, не имеющей общего с моралью общечеловеческой. Для них единственный руководящей принцип — польза партии.
   Poccии, родины у них нет. Для них существует только партия. Россия для них — что то вроде кролика для их партийных экспериментов.
   То, что для партии полезно, то хорошо, то надо делать, то надо защищать, хотя бы это было и вредно для страны, хотя бы это требовало моря крови и бесчисленных человеческих стра­даний, хотя бы это и шло вразрез с самыми основными ин­тересами и жизни отдельных лиц и масс населения, и всей общественной жизни.
   Наоборот.
   Что бы ни было бесспорно преступного, как бы ни воз­мущалась совесть человеческая перед чем-нибудь, какие бы страдания это ни наносило отдельным лицам и массам населения, — пред всем этим никогда не останавливаются боль­шевики.
   Они все это приемлют. Все это они защищают. Все это им по пути. Цель оправдывает средства.
   Цель для большевиков — это их партия. Эта их цель оправдывает все преступления, все нелепости, всю кровь, ко­торая бывает им нужна в интересах их партии.
   Для партии все дозволено. Все оправдывается ее основной целью — мировой социальной революций. С этой точки зрения большевики рассматривают и международные отношения, и все международные интересы.
   Каждая страница воспоминаний Г. А. Соломона является бле­стящей иллюстрацией этого основного принципа большевицкой морали и большевицкой практики.
   Эти основные положения большевицкой морали одинаково характеризуют в жизни и самого Ленина, и последнего маленького, большевика.
   Во имя этой морали совершены все большевицкие, величайшие в истории человечества, преступления.
   То, что рассказывает Г. А. Соломон и другие все без исключения искренние большевицкие бытописатели, не может идти в параллель не только ни с какой реакцией, бывшей в note 4России, но и не с какой реакцией, бывшей на нашей памяти и в других странах. Превзойдены даже все преступления, бывшие в мировой истории.
   Все когда-то существовавшие ненавистные русским учреждения, составивши себе печальную историческую известность вроде опричнины, тайной канцелярии, охранного департамента полиции— все это побледнело.
   Биографии Малюты Скуратова, Шешковского, кончая биогpaфиями Плеве и Зубатова, — все это ничто в сравнении с биографиями большевицких деятелей: Дзержинских, Петерсов, Сталиных…
   В духе своей большевицкой морали пишут о задачах своей партии в программах и в передовых статьях. В таком же духе говорят они о своей партии в своих речах на конгрессах. На этом построена вся их агитация в массах.
   Это так в теории, в литературе, в речах на собраниях.
   Но в жизни практика большевицкой партии на каждом шагу бывает совсем иной.
   Не во имя только партии по большей части живут больше­вики, — даже наиболее видные.

   Читая воспоминания Г. А. Соломона, нельзя не заметить, что партия партией, а вместе с тем у большевицких деятелей свои личные маленькие интересы играют еще большую роль.
   Перед читателем, как в калейдоскопе, проходят од­на за другой фигуры советских сановников. Все это — великие стяжатели, все они охвачены преобладающим интересом и стремлением, которое автор не обинуясь определяет вполне точным выражением ЖРАТЬ.
   Вот встают фигуры Гуковского, Ломоносова, Литвинова, Зиновьева, Крестинского, Авенесова, Квятковского и пр. Все они воруют и грабят Россию, цинично издеваясь над теми, кто хочет честно работать. Гуковский ворует и прожигает жизнь вместе со всем своим штатом — и все проходит для него безнаказанно, ибо он посылает дары всем сильным советского правительства, всем — и Крестинскому, и Чичерину, и Зиновьеву, а те уже не за страх, а за совесть покрывают его и всеми мерами стараются замазать рты тем, кто обличает Гуковского.
   Но когда невозможно более скры­вать, Гуковского, по-видимому, просто отравляют, ибо ему угрожал суд, на котором могли бы открыться деяния и тех, кого он подкупал.
   note 5Вот Зиновьев, посылающий в Берлин специального курьера с поручением купить на казенные деньги разные пред­меты для надобностей комминтерна и на 200.000 золотых германских марок накупаются предметы гастрономии, косметики и галантереи для самого Зиновьева («для брюха Зиновье­ва» с отвращением говорит автор) и его возлюбленных.
   Вот человек, вся мораль которого определяется словом «жрать» — это Ломоносов с брюхом, «напоминающим Гамбринуса». Он ворует и жрет, и никто не может с ним ничего поделать, тщетно протестует сам автор, тщетно запрещает ему Красин.
   Вот Квятковский, который не только ворует, но и создает в Аркосе «клуб — публичный дом».

   С самого прихода к власти большевики стали вырож­даться.
   Воспоминания Г. А. Соломона приводят красноречивые иллюстрации к тому, как на деле относились к своей партии даже наиболее выдающееся большевики.
   В жизни они были преступниками не только в интересах партии, но они преступниками бывали прежде всего в своих собственных интересах, хотя бы и вопреки интересам партии.
   Эгоисты, прожигатели жизни, карьеристы, эгоисты в самом элементарном смысле этого слова, они всегда ради личных интересов способны были на самые гнусные, чисто уголовные, поступки и по отношению к партии, и по отношению к отдельным лицам, — и по отношению к интересам народных масс. На этот счет имеется не один блестящий пример на каждой странице в труде Г. А. Соломона.
   Каковыми были раньше эти партийные большевицкие лица, такими же они остаются и в настоящее время.
   Все, что они делали за все это десятилетие, не является для них чем-то случайным, временным. Все это органически связано и с их программой, и с их тактикой.
   Поэтому все, что было до сих пор у большевиков и о чем с таким негодованием говорить Г. А. Соломон, все это будет и впредь.
   Нет никакого повода предполагать о возможности какой-нибудь эволюции у большевиков.
   Этот вывод из воспоминаний Г. А. Соломона вытекает сам собою, и в этом заключается второе их глубокое значение — значение современное.
   Повествование автора прерывается идущим из души note 6призывом к другим, к тем, с кем он вместе работал, стать на защиту правды и истины и присоединить свои голоса к его разоблачениям.
   «Отзовитесь!» кричит он своим бывшим сотрудникам: «докажите, что в России еще не все погибло, что не погибла еще правда и честь…»

   Расставшись с советским правительством Г. А. Соло­мон, резко повернув в сторону самого отрицательного отношения к большевикам и их деяниям, полной веры и убеждения в то, что царствии их наступает уже близкий конец, цитирует слова немецкого философа Фр. Ницше («Так говорил Заратустра» ) :

   Друзья мои, разве я жесток? — я говорю только: «то, что падает, толкни

   И этими словами автор зовет к самой беспощадной борьбе с человеконенавистничеством и мраком, в которые погрузили нашу Родину большевики.
   И мы с полным сознанием значения того, что мы говорим, повторяем вместе с ним:
   «ТОЛКНИ!»
   Вл. Бурцев.

   note 7

   ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ.

   После долголетних размышлений я приступаю к своим воспоминаниям о моей советской службе. И, начиная их, я считаю необходимым предпослать им несколько общих строк, чтобы читателю стало по­нятно дальнейшее.
   Все то, что мне пришлось испытать и видеть в те­чение периода моей советской деятельности, мучило и угнетало меня все время прохождения ее и привело, в конце концов, к решению, что я не могу больше про­должать этот ужас, и 1-го августа 1923 года я подал в отставку. Но первое время я был далек от мысли выступать со своими воспоминаниями, — хотелось только уйти, не быть с «ними», забыть все это, кактяжелый кошмар
   По мере того, как время все более и более отодви­гало меня от того момента, когда я, весь разбитый и физически и нравственно всем пережитым мною, ушел из этого ада, ушел, со все растущим во мне разочарованием, отложившимся в конечном счете в яркое сознание, что я сделал роковую ошибку, войдя в ряды советских деятелей, тем сильнее и note 8императивнее стало говорить во мне сознание того, что я обязани перед своею совестью и, что главноеи перед моей родиной, описать все, испытанное мною, все те порядки и идеи, которые царили и продолжают царить в со­ветской системе, угнетающей все живое в России…
   Из дальнейшего, читатель, надеюсь, поймет, что, уйдя с советской службы, я, конечно, не мог не унести с собой чувства глубокой обиды, глубокого оскорбления моего простого человеческого достоинства… Скажу правду — первое время после отставки я был не чужд известного рода личного озлобления, и потре­бовались годы, долгие годы тяжелой внутренней работы, пересмотра всего пережитого, своих взглядов и выработки новых… Необходимо было время, чтобы пережитый события и все лично перенесенное и выстраданное, ото­шли, так сказать, на расстояние известного «исторического выстрела», чтобы я мог подойти к ним с боль­шей или меньшей объективностью (насколько это, разумеется, возможно для отдельного индивидуума), нужно было, по возможности, задавить в себе все мелкое, лич­ное… Нужно было выработать в себе способность от­нестись к событиям исторически.
   В результате, всего этого индивидуально сложного, но лишь вскользь намеченного мною, процесса, я пришел к окончательному решению, что я не имею права молчать. И лишь сознание моего гражданского долга руководит мною в этом решении, и я искренно буду стремиться говорить обо всем только голую правду.

   Считаю нелишним заметить, что я был все время на весьма ответственных постах, а именно: сперва первым секретарем Берлинского посольства (во време­на Иоффе), затем консулом в Гамбурге, (и одновре­менно в Штеттине и Любек), затем Заместителем note 9Народного Комиссара Внешней Торговли в Москве, далее Полномочным представителем народного комиссариата внешней торговли в Ревеле (где я сменил Гуковского), и, наконец, директором "Аркоса" в Лондоне.
   С последнего поста, как я упомянул выше, я ушел 1-го августа 1923 года.
   Таким образом, я много видел.
   Я знал многих известных деятелей большевизма со времен еще подпольных. И, само собою разумеется, вспоминая о тех или иных событиях, я не могу не говорить и об этих деятелях. А потому в этих воспоминаниях в последовательной связи выступят Ленин, Красин, Иоффе, Литвинов, Чичерин, Воровский, Луначарский, Шлихтер, Крестинский, Карахан, Зиновьев, Коллонтай, Копп, Радек, Елизаров, Клышко, Берзин, Квятковский, Половцева, Крысин и др.
   Я опишу в последовательной связи, как и почему я вместе с моим покойным другом (с юных лет) Красиным, решили пойти на советскую службу при всем нашем критическом отношении к ней, и почему я в конце концов расстался с ней.

   note 10

ВВЕДЕНИЕ


   … Я принимал довольно деятельное участие в февральской революции 1917 года. В мае того же года я по личным делам ухал в Стокгольм, где обстоя­тельства задержали меня надолго. В начале ноября 1917 года произошел большевистский переворот. Я не был ни участником, ни свидетелем его, все еще находясь в Стокгольме. Там я сравнительно часто встречался с Воровским, который был в Стокгольме директором отделения русского акционерного общества «Сименс и Шуккурт», во главе которого в Петербурге стоял покойный Л. Б. Красин. В то время Воровский очень ухаживал за мной, частенько эксплуатируя мою дружбу с Красиным и мое некоторое влияние на него, для устройства разных своих личных служебных делишек…
   В первые же дни после большевистского перево­рота, Воровский, встретясь со мной, сообщил мне с глубокой иронией, что я могу его поздравить, он, де­скать, назначен «советским посланником в Швеции». Он не верил, по его словам, ни в прочность этого захвата большевиками власти, ни в способность большевиков сделать что-нибудь путное, и считал все это note 11дело нелепой авантюрой, на которой большевики «обломают свои зубы». Он всячески вышучивал свое назначение и в доказательство несерьезности его обратил мое внимание на то, что большевики, сделав его посланником, не подумали о том, чтобы дать ему денег.
   — Ну, знаете ли, — сказал он, — это просто во­девиль, и я не хочу быть опереточным посланником опереточного правительства!..
   И он продолжал оставаться на службе у «Сименс и Шуккерт», выдавая в то же время визы на въезд в Poccию. Через некоторое время он опять встретился со мной и со злой иронией стал уверять меня, что большевистская авантюра, в сущности, уже кончилась, как этого и следовало ожидать, ибо «где же Ленину, этому беспочвенному фантазеру, сделать что-нибудь положи­тельное… разрушить он может, это легко, но тво­рить — это ему не дано…» Те же разговоры он вел и с представителями посольства временного правительства (Керенского)… Но я оставляю Воровского с тем, что еще вернусь к нему, так как он является интересным и, пожалуй, типичным представителем обычных советских деятелей, ни во что, в сущности, не верующих, надо всем издевающихся и преследующих, за немногими исключениями, лишь маленькие личные цели карьеры и обогащения.
   Слухи из России приходили путанные и темные, почему я в начале декабря решил лично повидать все, что там творится. И, взяв у Воровского визу, поехал в Петербург. Случайно с тем же поездом в Петербург - же ехал директор стокгольмского банка Ашберг, который, стремясь ковать железо, пока горячо, вез с собой целый проект организации кооперативного банка в России. Он познакомил меня дорогой с note 12этим проектом. Идея казалась мни весьма целесо­образной для данного момента, о котором я мог судить лишь по газетным сведениям.
   Мы прибыли в Петербург около двух часов но­чи. Улицы были пустынны, кое - где скупо освещены. Редкие прохожие робко жались к стенам домов.
   Извозчик, везший меня, на мои вопросы отвечал неохот­но и как то пугливо.
   — Да, конечно, вяло сказал он в ответ на мой вопрос, — обещают новые правители сейчас же созвать Учредительное Собрание… Ну, а в народе идет молва, что это так только нарочно говорят, чтобы перетянуть народ на свою сторону.
   На утро я поехал повидать Красина в его бюро.
   — Зачем нелегкая принесла тебя сюда? — Таким вопросом, вместо дружеского приветствия встретил он мое появление в его кабинете..
   И много грустного и тяжелого узнал я от него.
   — Ты спрашиваешь, что это такое? Это, милый мой, ставка на немедленный социализм, то есть, утопия, до­веденная до геркулесовых столбов глупости! Нет, ты подумай только, они все с ума сошли с Лениным вместе! Забыто все, что проповедывали социал-демократы, забыты законы естественной эволюции, забыты все наши нападки и предостережения от попыток тво­рить социалистические эксперименты в современных условиях, наши указания об опасности их для народа, все, все забыто!
   Людьми овладело форменное безумие: ломают все, все реквизируют, а товары гниют, про­мышленность останавливается, на заводах царят коми­теты из невежественных рабочих, которые, ничего не понимая, решают все технические, экономические и, note 13чорт знает, какие вопросы! На моих заводах тоже комитеты из рабочих. И вот, изволишь ли видеть, они не разрешают пускать в ход некоторые машины… «Не надо, ладно и без них!»… А Ленин… да, впрочем, ты увидишь его: он стал совсем невменяем, это один сплошной бред! И это ставка не только на социализм в России, нет, но и на мировую революцию под тем же углом социализма! Ну, остальные, которые около него, ходят перед ним на задних лапках, слова поперек не смеют сказать и, в сущ­ности, мы дожили до самого форменного самодержавия"…
   После Красина я поехал к одному моему старому другу и товарищу, тоже, если так можно выразиться, «классическому» (Я употребляю этот термин в отношении тех, кто принял большевизм после раскола на лондонском съезде в 1902 году, когда сформировалась большевицкая фракция социал-демократической партии и когда, в сущности, больше­визм отличался от меньшевизма лишь в отношении тактики. К этому течению тогда же примкнули и Красин, и я. — Автор.) большевику, который не принял «нео – большевизма» или «ленинизма» и, верный своим взглядам, не пошел на службу к большевикам, почему я и не назову его по имени, обозначив его лишь буквой X. Он встретил меня печально и подтвердил слова Красина, и будучи хорошим теоретиком, значи­тельно шире развил те же положения. Как революционер, X. был горячий и безумно смелый. Мы с ним вместе работали в революции 1905 года, вместе были на баррикадах и пр. И вот он то, такой увлекающийся и в то же время такой сильный теоретик большевизма, но остававшийся все время на почве строгого учения Маркса, чуждого всякого авантюризма и базирующего note 14на естественной эволюции, подверг ожесточенной и уни­чтожающей критике «ленинизм».
   — …Я не пророк, — сказал он, — но у меня нет ни малейшего сомнения в том, что они обратят несчастную Россию в страну нищих с царящим в ней иностранным капиталом…
   Следующее мое свидание было с Лениным и дру­гими моими старыми товарищами (как Елизаров, Луначарский, Шлихтер и др.) в Смольном институте, месте, где тогда происходили заседания Совета Народных Комиссаров.
   Беседа с Лениным произвела на меня самое удру­чающее впечатление. Это был сплошной максималистский бред.
   — Скажите мне, Владимир Ильич, как старому товарищу, — сказал я, — что тут делается? Неужели это ставка на социализм, на остров «Утопия», только в колоссальном размере? Я ничего не понимаю…
   — Никакого острова Утопии здесь нет, — резко ответил он тоном очень властным. — Дело идет о создании социалистического государства… Отныне Россия будет первым государством с осуществленным в ней социалистическим строем… А!.. вы пожимаете пле­чами! Ну, так вот, удивляйтесь еще больше! Дело не в России, на нее, господа хорошие, мне наплевать, — это только этап, через который мы проходим кмировой революции!..
   Я невольно улыбнулся. Он скосил на меня свои маленькие узкие глаза монгольского типа с горевшим в них злым ироническим огоньком и сказал:
   — А вы улыбаетесь! Дескать, все это бесплодные фантазии. Я знаю, что вы можете сказать, знаю весь арсенал тех трафаретных, избитых, яко - бы, note 15марксистских, а, в сущности, буржуазно - меньшевистских ненужностей, от которых вы не в силах отойти даже на расстояние куриного носа… Впрочем, — прервал он вдруг самого себя, — мне товарищ Воровский писал о ваших беседах с ним в Стокгольме, о том, что вы назвали все это фантазиями и пр. (Напомню читателю, что именно Воровский говорил мне в Стокгольме. — Автор.).
   — Нет, нет, мы уже прошли мимо всего этого, все это осталось позади… Это чисто марксистское миндальничанье! Мы отбросили все это, как неизбежные детские болезни, который переживает и общество, и класс, и с которыми они расстаются, видя на горизонте новую зарю… И не думайте мне возражать! — вскрикнул он, замахав на меня руками. — Это ни к чему! Меня, вам и Красину с его постепенством или, что то же самое, с его «естественной эволюцией», господа хорошие, не переубедить! Мы забираем и заберем как можно левее!!….
   Улучив минуту, когда он на миг смолк, точно захлебнувшись своими собственными словами, я поспешил возразить ему:
   — Все это очень хорошо. Допустим, что вы дой­дете до самого, что называется, левейшего угла… Но вы забываете закон реакции, этот чисто механически закон… Ведь вы откатитесь по этому закону, чорт его знает куда!…
   — И прекрасно! — воскликнул он. — Прекрасно, пусть так, но в таком случае, это говорит за то, что надо еще левее забирать! Это вода на мою же мель­ницу!…
   Среди этой беседы я упомянул о предстоявшем note 16созыве Учредительного Собрания. Он хитро прищурил свои маленькие глазки, лукаво посмотрел на меня и как то задорно свистнул:
   — Ну, знаете, это тема такая, что я сейчас не хочу еще говорить о ней… Скажу только, что «учредилка» — это тоже старая сказка, с которой вы зря носитесь. Мы, в сущности, прошли уже мимо этого этапа… Ну, да впрочем, посмотрим… Мы обещали… а там посмотрим… посмотрим… Во всяком случае никакие «учре­дилки» не вышибут нас с нашей позиции. Нет!…

   Беседа наша затянулась. Я не буду воспроизводить ее целиком, а только даю легкий абрис ее.
   — Так вот, — закончил Ленин, идите к нам и с нами, и вы, и Никитич (Партийная кличка Красина. — Автор.). И не нам, старым революционерам, бояться и этого эксперимента, и закона ре­акции. Мы будем бороться также и с ним, с этим законом!… — И мы победим! Мы всколыхнем весь мир… За нами пролетариат!… — закончил он, как на митинге.
   Мы расстались. Затем тут же я повидался со ста­рыми товарищами — Луначарским, Елизаровым (мужем сестры Ленина), Шлихтером, Коллонтай, Бонч-Бруевичем и др. Из разговоров со всеми ими, за исключением Елизарова, я убедился, что все они, искрен­но или неискренно, прочно стали на платформу «социалистической России», как базы и средства для создания «мировой социалистической революции». И все они боя­лись слово пикнуть перед Лениным.
   Один только мои старый друг, Марк Тимофеевич Елизаров, стоял особняком.
   — Что, небось, Володя (Ленин) загонял вас note 17своей мировой революцией? — сказал он мне. — Чорт знает, что такое!… Ведь умный человек, а такую чушь порет!… Чертям тошно!
   — А вы что тут делаете, Марк Тимофеевич? — спросил я, зная, что он человек очень рассудительный, не склонный к утопиям.
   — Да вот, — как то сконфуженно ответил он, — Володя и Аня (его жена, сестра Ленина) уговорили меня… попросту заставили… Я у них министром путей сообщения, то есть, Народным Комиссаром Путей Сообщения, — поправился он… Не думайте, что я своей охотой залез туда: заставили… Ну, да это ненадолго, уйду я от них. У меня свое дело, страховое, тут я готов работать… А весь этот Совнарком с его бредня­ми о мировой социалистической революции… да ну его к бесу!… — и он сердито отмахнулся.
   Я говорил с ним о проекте Ашберга, изложив ему сущность его в общих чертах.
   — Конечно, — сказал он, — сама по себе идея очень хороша, слов нет. Но разве наши поймут это! Ведь теперь ставка на национализацию всего. Скажут, что нам не нужны никакие банки, что все они должны быть национализированы… Впрочем, я попытаюсь пого­ворить с Володей, хотя и не надеюсь на успех… Пра­во, они все вместе с Володей просто с ума сошли (Отмечу, что некогда я был очень близок с семьей Ленина и в частности с покойным М. Т. Елизаровым, мужем Анны Ильинишны Ульяновой, с которым я находился в дружественных отношениях, потому то он и говорил со мной так откровенно. — Автор.). Спорить с ним бесполезно — он сразу обрывает всякие возражения шумом оскорбительных выпадов… Пра­во, мне иногда кажется, между нами говоря, что он не note 18совсем нормален… Ведь, как умный человек, он не может и сам не чувствовать всю неустойчивость обоснования всех своих идей… но вот именно, пото­му-то он и отругивается… Словом, творится ахинея в сто процентов… Ну, да впрочем, всякому ясно, что вся эта затея осуждена на полное фиаско, и я лично жду провала со дня на день…
   В тот же день Елизаров переговорил с Лениным. Долго его убеждал, но тщетно. Выйдя из каби­нета Ленина, он сказал мне, безнадежно махнув ру­кой:
   — Ну, конечно, как я и предвидел, Володя и прочие ничего не поняли. «Какой такой кооперативный банк!
   Зачем пускать капиталистов, этих акул, этих грабителей пролетариата!» и пр. и пр. в таком же бредовом духе. «Нам не нужны частные кооперативы, мы сами, мол, кооперация»… Пытался я урезонить Воло­дю. Но он только посмялся над вашим проектом… «Знаю, говорит, знаю, конечно, Соломон не может не лелеять разные буржуазные проекты, как и его друг Никитич, падкий до спекуляций… Пошли их обоих к чорту — они два сапога пара»… Мне удалось только за­ручиться его обещанием еще подумать, и завтра Меньжинский передаст вам и Ашбергу окончательный ответ…
   Тут же я встретился и с Меньжинским, моим старым и близким товарищем, который был заместителем народного комиссара финансов, ибо настоящего почему-то не было назначено. Поговорил с ним. Он как то вяло и точно неохотно подавал реплики и был, чем то удручен. Мы сговорились с ними, что на завтра в час дня он примет нас с Ашбергом и note 19даст ответ. Но и он сказал, что не сомневается, что отвит будет отрицательный.
   — Что делать, — пожал он плечами, — ведь у нас ставка на социализм…
   Повидавшись еще кое с кем из старых товари­щей, я вышел из Смольного института. Меня снова охватила мрачная, пришибленная улица, робко жмущая­ся, настороженная… Все или почти все магазины были реквизированы. Поражало то, что они были полны товаров, в которых так нуждалось население. Товары, аккуратно сложенные на полках, были видны через окна. Стояли часовые… Жители же должны были поку­пать провизию, главным образом из под полы… По­ражала эта нелепость… Впрочем, мне как то объяснил ее один рабочий, партийный человек, находившийся на ответственном посту:
   — А, — сказал он на мой недоуменный вопрос, — вы говорите, товары лежат в лавках… Ну, что же, дело в том, что очень много хлопот у нас. Вот реквизируют товары, ну, а потом забудут о них… они и портятся… Ничего не поделаешь… лес рубят, щепки летят…
   К вечеру во многих местах зажигались костры, у которых с шутками и смехом, а по временам и с ворчаньем и руганью, грелись и топтались солдаты, матросы и вооруженные рабочие. Озираясь и обходя, как можно дальше, эти костры, брели какие то смутные, при отсутствии освещения, фигуры… Откуда то, со стороны предместий, все время доносились глухие, то одиночные, то небольшими залпами, выстрелы… какой то гул, отда­ленные крики, виднелось по временам зарево… Это рабочие, солдаты и матросы громили, а подчас и поджигали винные склады и погреба, разбивали бочки, бутылки, note 20напивались, лили вино на землю… Их отражали оружием, происходили целые стычки…
   На другой день мы с Ашбергом были у Меньжинского в доме министерства финансов. Роскошное здание было пусто. Как известно, все чиновники всех учреждений, в виде протеста против большевиков, саботировали. Громадные комнаты стояли запущенные, пустые. Молодцеватые курьеры, не примкнувшие к саботажникам, бродили, как осенние мухи. Чувствовалось, что живой дух отлетел из учреждения.
   Меньжинский принял нас в роскошном министерском кабинете. Казалось, что в нем еще витал дух Витте.
   Разговор с Ашбергом был очень краток. Меньжинский сказал ему, что беседовал с Совнаркомом по поводу его проекта, который был найден очень интересным. Но сейчас новое правительство за­нято более серьезными вопросами самоконструирования и поэтому ему некогда заняться этим, сравнительно второстепенным, вопросом.
   Когда Амберг ушел и мы остались вдвоем, Меньжинский сообщил мне, что Ленин очень недружелюбно относится ко мне, что Воровский прислал ему с курьером письмо, в котором аттестует меня, как человека, не принимающего советского строя, подвергающего его резкой и озлобленной критике, высмеивающего и вышучивающего его. Он предостерегал Ленина от меня, как от спекулянта и высказывал подозрение, что я не чужд больших симпатий к немцам.
   — Впрочем, это, конечно, неважно, — добавил Меньжинский. — Но, вообще говоря, вам следует очень остерегаться Воровского: он питает к вам мелкую и какую то неутолимую злобу… Ну, да об этом note 21когда-нибудь в другой раз… А теперь я хотел бы сделать вам одно предложение. Ведь вы несколько лет служи­ли в крупном банке. Вы видите, что сейчас, благода­ря саботажу, во всех учреждениях никто не работает. В частности, у нас нет директора государственного банка. Вот я вчера, несмотря на то, что Ленин под влиянием письма Воровского очень недружелюбно настроен к вам, заговорил с ним о том, как бы он отнесся к назначению вас на этот пост? Он, конечно, сперва поворчал, наговорил несколько кислых слов по поводу вас, а потом сказал, что ничего не имеет против этого, так как уверен, что вы с этим делом справитесь… Так вот, не согласитесь ли вы занять это место?
   Все то, что мне пришлось увидеть за эти два - три дня в Петербурге, так меня, в сущности, ошеломило, что перспектива взять на себя такую ответственную, а при царившей в самом новом правительстве неразберихе и сумятице, прямо рискованную роль, требу­ющую большого опыта, которого у меня не было, по­вергла меня в глубокое смущение… Я ответил отказом…
   Я передал Красину об этом предложении и моем отказе…
   — И хорошо сделал, — сказал он. — Ведь на тебя стали бы вешать всех собак. Да где тебе с ними сговориться! Тут, брат, одна нелепость. И мне кажется, что тебе самое лучшее возвратиться в Швецию и не связываться с здешними правителями…
   — Да я и сам так думаю. Право, за эти два - три дня я чувствую себя совсем разбитым…. Я просто ни­чего не понимаю… точно в сумасшедший дом попал…. и хочется только бежать отсюда, и как можно скорее…
   note 22— Да вот и уезжай в Швецию. Я тоже подумываю махнуть туда же, побыть со своими (его семья находилась в Стокгольме). Конечно, ты и сам видишь, что здесь каши не сваришь. И я думаю, что скоро и весь «Сименс и Шуккерт» будет реквизирован, и мне нечего тут делать. Вот я и поеду в Стокгольм и там будем с тобой разбираться во всем этом. Ведь, право же, эта чепуха не может долго тянуться. Они побезобразят еще, наделают еще глупостей, а там опять все удерут загра­ницу, решив, что чего то не додумали, чего то не дочи­тали, и снова примутся за старика Маркса в поисках новых выводов…
   Но тут же ему в голову пришла одна идея.
   — Ты знаешь, эти грабежи винных складов принимают какой то катастрофически характер и меня нисколько не удивит, если все это в конце концов отольется в пугачевщину. Вот я и подумал, а что, если бы ты занялся в Швеции и вообще заграницей сбытом наших винных запасов. Ведь у нас в России эти погреба и склады представляют собою колоссальное состояние… тонкие, драгоценные вина, которые хранятся чуть ли не сотни лет.
   А у нас пьяные солдаты и рабочие бьют, ломают, выливают драгоценное вино на улицу, просто сжигают погреба. Посылают солдат на усмирение грабителей, но они присоединяются к ним и вместе уничтожают все.
   Переговорив об этом, мы решили предложить Ленину такой проект. Красин и я возьмемся за это дело — я в Швеции, а он в Петербурге. Мы немедлен­но же разработали целый план, и в тот же день от­правились в Смольный институт к Ленину.
   Разгром и пальба все усиливались. Ничто не по­могало: ни войска, ни специальные агитаторы для note 23вразумления народа. Вот тут то мы и увидали, как легко советские деятели впадают в панику. В Смольном все были растеряны, и даже сам Ленин. За много лет нашего знакомства я никогда не видал его таким. Он был бледен и нервная судорога подергивала его лицо.
   — Эти мерзавцы, — сразу же заговорил он, — утопят в вине всю революцию! Мы уже дали распоряжение расстреливать грабителей на месте. Но нас плохо слушаются… Вот они, русские бунты!..
   Тут мы изложили ему наш проект. Он очень обрадовался такому, как ему казалось, прекрасному вы­ходу. И сразу же решил принять новые драконовские меры против грабежей. В конце концов наш проект был принят, и после долгих переговоров было решено, что я через два - три дня уезжаю в Швецию, займусь там лансированием этого дела и буду ждать товары и устраивать их. Мы собрались уходить, когда Ленин, встав с кресла, обратился к Красину:
   — Да, кстати, Леонид Борисович, мне нужно с вами поговорить по одному делу….
   Тогда я, простившись с Лениным, оставил его с Красиным и вышел из кабинета. Минут через пять меня нагнал Красин. Вид у него был мрачный и сердитый — я никогда раньше не видал его таким. Са­дясь в автомобиль, он с сердцем выругался. Я не спрашивал его, но он сам заговорил:
   — Знаешь, зачем он меня задержал… Нет, ты подумай только, какая мерзость! Буквально, он спросил меня: «скажите, Леонид Борисович, вы не думаете, что Соломон немецкий шпион». Я, знаешь, так и ахнул, а потом засмеялся и говорю ему: «Ну, это, знаете ли, уж с больной головы на здоровую… вроде истории с note 24запломбированным вагоном…» (Как известно, существует предположение, что Ленин, проехавший через Германию в запломбированном вагоне, был нарочито послан немцами в Россию в качестве их агента и даже получил за это крупные деньги. На это и намекнул Красин в своем ответе. — Автор.). «Да нет, говорить он это только вопрос… видите ли, есть письмо от Воровского, который много места отводит Георгию Александровичу… конечно, это между нами… говорит, что он спекулянт и пр. и пр., и что он всегда в разговорах проявляет симпатию к немцам… Сказано это у него довольно коряво, в такой комбинации, что можно подозревать всячину… Но не говорите об этом Соло­мону…» Нет, ты подумай, каков Воровский… вот мер­зость!.. Это он теперь сводит свои старые счеты с тобой за… Ну, да впрочем, чорт с ним»…
   В течение моего пребывания в Петербурге новые правители неоднократно возвращались к вопросу о назначении меня на разные посты. Но то, что мне пришлось видеть и слышать, мало располагало меня к тому, что­бы согласиться на какие бы то ни было предложения. Во всем чувствовалась такая несерьезность, все так напо­минало эмигрантские кружки с их дрязгами, так было далеко от широкого государственного отношения к делу, так много было личных счетов, сплетен и пр., столько было каждения перед Лениным, что у меня не было ни малейшей охоты приобщиться к этому прави­тельству новой формации, которое, по-видимому, и само в то время не сознавало себя правительством, а просто какими то захватчиками, калифами на час…
   И это было не только мое личное впечатление, — того же взгляда держались в то время и многие другие, как Красин и даже близкий Ленину по семейным связям, Елизаров, который сокрушенно говорил мне: note 25— Посмотрите на них: разве это правительство?… Это просто случайные налетчики, захватили Россию и сами не знают, что с ней делать… Вот теперь — ло­мать, так уж ломать все! И Володя теперь лелеет ме­чту свести на нет и Учредительное Собрание! Он, не обинуясь, называет эту заветную мечту всех революционеров просто «благоглупостью», от которой мы, дескать, ушли далеко… И вот, помяните мое слово, они так или иначе, а покончат с этой идеей, и таким образом, тот голос народа, о котором мы все с детства мечтали, так никогда и не будет услышан… И что будет с Россией, сам черт не разберет!.. Нет, я уйду от них, ну, их к бесу!..
   Тут он сообщил мне, что, как он слышал от Ленина, похоронить Учредительное Собрание должен будет некто Урицкий, которого я совершенно не знал, но с которым мне вскоре пришлось познакомиться при весьма противных для меня обстоятельствах…
   Итак, я решил возвратиться в Стокгольм и, с благословения Ленина, начать там организовать торгов­лю нашими винными запасами. Мне пришлось еще раза три беседовать на эту тему с Лениным. Все было условлено, налажено, и я распростился с ним.
   Нужно было получить заграничный паспорт. Меня направили к заведывавшему тогда этим делом Уриц­кому.(Урицкий был первый организатор ЧК-и. — Автор.). Я спросил Бонч - Бруевича, который был управделом Совнаркома, указать мне, где я могу увидеть Урицкого. Бонч - Бруевич был в курсе наших переговоров об организации вывоза вина в Швецию.
   — Так что же, вы уезжаете - таки? — спросил он меня. — Жаль… Ну, да надеюсь, это не надолго…
   note 26Право напрасно вы отклоняете все предложения, который вам делают у нас… А Урицкий как раз находится здесь…
   Он оглянулся по сторонам.
   — Да вот он, видите, там разговаривает со Шлихтером… Пойдемте к нему, я ему скажу, что и как, чтобы выдали паспорт без волынки…
   Мы подошли к невысокого роста человеку с ма­ленькими неприятными глазками.
   — Товарищ Урицкий, — обратился к нему Бонч-Бруевич, — позвольте вас познакомить… товарищ Соломон…
   Урицкий оглядел меня недружелюбным колючим взглядом.
   — А, товарищ Соломон… Я уже имею понятие о нем, — небрежно обратился он к Бонч-Бруевичу, — имею понятие… Вы прибыли из Стокгольма? — спросил он, повернувшись ко мне. — Не так ли?.. Я все знаю…
   Бонч-Бруевич изложил ему, в чем дело, упомянул о вине, решении Ленина… Урицкий нетерпеливо слушал его, все время враждебно поглядывая на меня.
   —— Так, так, — поддакивал он Бонч-Бруевичу, — так, так… понимаю… — И вдруг, резко повернувшись ко мне, в упор бросил: — Знаю я все эти шту­ки… знаю… и я вам не дам разрешения на выезд загра­ницу… не дам! — как то взвизгнул он.
   — То есть, как это вы не дадите мне разрешения? — в сильном изумлении спросил я.
   — Так и не дам! — повторил он крикливо. — Я вас слишком хорошо знаю, и мы вас из России не выпустим!..
   И между нами началось резкое объяснение. note 27Вмешался Бонч-Бруевич. Он взял Урицкого под руку и, отведя его в сторону, бросил мне:
   — Простите, Георгий Александрович, сейчас все будет улажено… тут недоразумение… мы поговорим с товарищем Урицким… одну минуту…
   И он продолжал тащить Урицкого в сторону.
   — Никакого недоразумения нет! — кричал Урицкий, несколько упираясь. — Никакого недоразумения… Я все хорошо знаю… товарищ Воровской писал…
   Бонч-Бруевич увлек его, почти потащил в дальний угол и стал с жаром о чем то ему говорить. Я стоял в полном недоумении… А Бонч-Бруевич про­должал в чем то убеждать Урицкого, и оба сильно жестикулировали…
   Беседа их тянулась долго. Вдруг я почувствовал, как кровь прилила мне к лицу, и с плохо сдерживаемым гневом я подошел к ним:
   — Так как разговор идет, очевидно, обо мне, то я просил бы вас говорить при мне, а не за моей спи­ной… В чем дело, товарищ Урицкий? Почему вы не хотите дать мне разрешение?
   — Вы не уедете из России — визгливо вскрикнул Урицкий. — Напрасно товарищ Бонч-Бруевич убеждает меня…
   И он, вдруг оторвавшись от Бонч-Бруевича, отбежал куда то в сторону, повторив мне еще раз: «не уедете, не уедете». Во всем этом было столько непонятного мне озлобления и какой то дикой решимости, что я в полном недоумении спросил Бонч-Бруевича:
   — Что с ним, Владимир Иванович?.. В чем вообще дело?.. Откуда это озлобление?.. При чем тут Воровский?… Я ничего не понимаю…
   — Ах, глупости все…
   note 28И он конфиденциально сообщил мне, что Воровский дал обо мне в личном письме к Урицкому очень неблагоприятную для меня характеристику…
   — Так пусть он мне это скажет в глаза! — закричал я и, бросившись к Урицкому, резко сказал: — Извольте сейчас же объяснить мне, на каком основании вы не желаете выдать мне разрешение на выезд? Сейчас же! Я требую… понимаете?!..
   Он ответил мне, многозначительно подчеркивая слова :
   — У меня имеются сведения, что вы действуете в интересах немцев…
   Тут произошла безобразная сцена. Я вышел из себя. Стал кричать на него. Ко мне бросились А. М. Коллонтай, Елизаров и др. и стали меня успокаивать. Другие в чем то убеждали Урицкого… Словом, произошел форменный скандал.
   Я кричал: — Позовите мне сию же минуту сюда Ильича… Ильича…
   Укажу на то, что вся эта сцена разыгралась в большом зале Смольного института, находившемся перед помещением, где происходили заседания Совнаркома и где находился кабинет Ленина.
   Около меня метались разные товарищи, старались успокоить меня… Бонч-Бруевич побежал к Ленину, все ему рассказал. Вышел Ленин. Он подошел ко мне и стал расспрашивать, в чем дело?
   Путаясь и сбиваясь, я ему рассказал. Он подозвал Урицкого.
   — Вот что, товарищ Урицкий, — сказал он, — если вы имеете какие-нибудь данные подозревать товари­ща Соломона, но серьезные данные, а не взгляд и нечто, так изложите ваши основания. А так, ни с того, ни с note 29сего, заводить всю эту истерику не годится… Изложите, мы рассмотрим в Совнарком… Ну-с…
   — Я базируюсь, — начал Урицкий, — на вполне определенном мнении нашего уважаемого товарища Во­ровского…
   — А, что там «базируюсь», — резко прервал его Ленин. — Какие такие мнения «уважаемых» товарищей и пр.? Нужны объективные факты. А так, ни с того, ни с сего, здорово живешь, опорочивать старого и тоже ува­жаемого товарища, это не дело… Вы его не знаете, това­рища Соломона, а мы все давно его знаем… Ну, да мне некогда, сейчас заседание Совнаркома. — И Ленин то­ропливо убежал к себе.
   Урицкий присел за стол и стал что то писать. Бонч-Бруевич вертелся около него, и что то с жаром ему доказывал. Ко мне подошел с успокоитель­ными словами Елизаров:
   — Право, не волнуйтесь, Георгий Александрович. Вот уж не стоит… У Урицкого, видите ли, теперь про­сто мания… старается что то уловить и тычется носом зря… все ищет корней и нитей.
   — Да нет, Марк Тимофеевич, — сказал я, — мне все это противно… Какие то нелепые подозрения, на­меки… И я буду требовать расследования, чтобы выяс­нить эту атмосферу каких то недомолвок и пр….
   Урицкий, между тем, кончил писать и передал написанное Бонч-Бруевичу, который, пожимая плечами, прочитал написанное и опять стал что то доказывать Урицкому, горячо ему оппонировавшему. Наконец, Бонч-Бруевич махнул рукой и понес бумагу в помещение Совнаркома.
   Началось заседание Совнаркома. Урицкий взволнован­но бегал по зале, подходя то к одному, то к другому note 30и о чем то с жаром говорил, усиленно жестикулируя и посматривая на меня. Прошло несколько времени и из залы заседания вышел Елизаров вместе с каким то высоким седым человеком. Они направились ко мне.
   — Ну, вот, Георгий Александрович, Совнарком рассмотрел заявление товарища Урицкого и нашел его неосновательным и постановил не занимать­ся этим делом… Но если вы хотите и настаиваете, то вот товарищу Стучко, — он указал на своего спутни­ка, — с которым прошу познакомиться, поручено вас выслушать.
   Заговорил Стучко. Он предложил изложить сущ­ность дела. Я ему сказал, что дело очень простое: мне отказывают по каким то неизвестным мне подозрениям, в разрешении на выезд заграницу… И Стучко и Елизаров потолковали еще со мной и ушли на заседание, сказав, что доложат Совнаркому. Прошло довольно мно­го времени, прежде чем они вышли снова.
   — Вот, Георгий Александрович, — обратился ко мне Елизаров, — товарищ Стучко сделал свой доклад по делу Урицкого. И Совнарком решил, что товарищ Урицкий не имеет никаких оснований не выдавать вам разрешения на выезд и должен вам выдать загранич­ный паспорт… И вообще, плюньте на это дело… все это обычные кружковые дрязги!..
   И тут же, подозвав Урицкого, он передал ему решение Совнаркома. Дело было кончено. Но необходимо отметить, что тут началась настоящая обывательщина: Урицкий заявил мне, что я должен подать обычное прошение и не здесь, а на Гороховой, в помещении градона­чальника, в общем порядке. И три дня меня еще мане­жили. Урицкий вымещал на мне, заставляя меня стоять в очередях и ездить то на Гороховую, то в Смольный, note 31требуя каких то справок и пр. Но, наконец, паспорт был у меня в руках и, наскоро собравшись, я снова двинулся в Стокгольм через Финляндию на Торнео и Хапаранта…
   Я посвятил сравнительно много места описание мое­го столкновения с Урицким. И сделал я это не для того, чтобы повествовать о моих злоключениях, а лишь по­тому, что как-никак, а ведь Урицкий был историческим лицом, независимо от величины, и мне кажется полезным показать этого героя, ликвидировавшего Уч­редительное Собрание, в другой сфере его деятельности!..
   Скажу правду, что только в Торнео, сидя в санях, чтобы ехать в Швецию на станцию Хапаранта (рельсового соединения тогда еще не было), я несколько пришел в себя, ибо, пока я был в пределах Финляндии, нахо­дившейся еще в руках большевиков, я все время бо­ялся, что вот-вот по телеграфу меня остановят и вернут обратно. И, сидя уже в шведском вагоне и пере­бирая мои советские впечатления, я чувствовал себя так, точно я пробыл в Петербурге не три недели, как оно было на самом деле, а долгие, кошмарно долгие годы. И трудно мне было сразу разобраться в моих впечатлениях, и первое время я не мог иначе формулировать их, как словами: первобытный хаос, тяжелый, душу изматывающий сон, от которого хочется и не можешь проснуться. И лишь много спустя, уже в Стокгольме, я смог дать себе самому ясный отчет в пережитом в Петербурге…
   Отдохнув с дороги, я через два дня явился к Воровскому, чтобы сообщить о принятом решении про­давать в Швеции при моем посредничестве запасы наших вин. Он, по-видимому, был очень неприятно удивлен, увидя, что я вернулся жив и здрав, но note 32сперва хотел было встретить меня по прежнему, как доброго знакомого.
   — А, вот и вы! — начал он. — Хорошо ли съездили?.. Что там новенького?…
   — Как видите, — сухо ответил я, — несмотря ни на что, я таки вернулся. И вот, в чем дело…
   Тут я изложил ему выработанный нами проэкт вывоза старых вин. Ему это сообщение не понрави­лось и он, не скрывая уже своей неприязни ко мне, сказал:
   — Все это очень хорошо, но почему это дело воз­лагается на вас и на Красина? Ведь в Стокгольме, на­сколько мне известно, я являюсь официальным представителем РСФСР… Казалось бы естественным возложить это дело на меня… или вообще поручить мне ор­ганизовать его.. Ну, да впрочем, раз такова воля началь­ства, я должен повиноваться…
   — Да нет, — ответил я, — пожалуйста, берите его на себя. Я вам передал только по указанно Ленина об этом решении и проэкт. Но у меня нет ни малей­шего желания нарушать ваши прерогативы…
   Я, признаться, был рад, что дело этим кончилось, так как не сомневался, что, если бы я принялся за него, то Воровский употребил бы все меры, чтобы мешать мне, пошли бы дрязги… Когда этот вопрос был у нас пись­менно оформлен, и я собирался уже уходить, Воровский вдруг спросил меня снова дружески-интимным тоном:
   — Ну, Георгий Александрович, скажите мне теперь по-товарищески… что?.. Очень плохи дела в Петербурге?… Скоро конец?..
   — О, нет, все идет великолепно, — сухо ответил я и, оборвав этим наше свидание, ушел.
   note 33Само собою, я написал Красину о моем разговоре с Воровским и о том, что я отказываюсь от этого дела, и просил его передать об этом Ленину. Месяца через два я получил от Красина письмо, в котором он, между прочим, сообщал, что собирается в Стокгольм.
   К этому времени положение Воровского, как по­сланника, значительно окрепло. Он снял помещение для своего посольства, расстался с «Сименс и Шуккерт» и назначил себе в помощь в качестве торгового аген­та некоего Циммермана, мужа сестры своей жены, которому были приданы и консульские функции. Я знал несколько этого Циммермана. Это был неудавшийся кинема­тографический артист, человек без всякого образования с резко выраженными черносотенными симпатиями, очень безалаберный, не имевший ни малейшего представления о торговых делах. С Воровским я почти не ви­дался, лишь изредка встречая его у жены Красина, причем мы с ним никогда не разговаривали. Но так или иначе, до меня доходили слухи о деятельности представи­тельства.
   Отмечу вкратце, что в то время Стокгольм, как столица нейтрального государства, представлял собою весьма оживленный торговый центр, наполненный вся­кого рода дельцами-спекулянтами, торговавшими всем, чем угодно, и составлявшими себе громадные капиталы. Естественно, что, когда на рынок выступила и РСФСР, вся эта армия дельцов устремилась в советское посоль­ство и, пользуясь случаем, стала сбывать ему всякие негодные товары. И в «Гранд-Отел», где, по существу, находилась черная товарная и валютная биржа и где юти­лись все эти спекулянты, заключались громадные сделки, и оттуда же шли по всему городу разговоры обо всех note 34ловких проделках, о колоссальных куртажах, о сбыте негодных товаров и пр. и пр.
   Но в мою задачу не входит приведете этих слухов и разговоров и потому я не буду их повторять. Однако, было одно обстоятельство уже общественного значения, вышедшее за пределы простых слухов и ставшее одно время довольно сенсационным, о котором я вкратце и упомяну. Как я отметил выше, около советского правительства ютилось не мало темных дельцов. И вот в Стокгольме же произошло несколько убийств (не могу привести, сколько именно было случаев) лю­дей, ведших дела с представительством. Убийства эти произошли при обстоятельствах весьма таинственных, и вскоре в городе заговорили о какой то специальной организации, расправлявшейся с близко стоявшими к представительству лицами… Слухи ползли и ширились и при­нимали подчас какие то фантастические размеры… Об этих убийцах и убийствах Воровский написал брошю­ру под заглавием, если не ошибаюсь, «Лига убийц». Я читал ее и, насколько помню, она ничего не разъяснила. И вопрос этот так и остался, в сущности, весьма загадочным… Когда-нибудь беспристрастная история раскроет его, а также и роль Воровского…
   Между тем, приехал Красин. Мы встречались с ним почти каждый день и, само собою, все время гово­рили о том, что у нас обоих болело — о России, обме­ниваясь нашими впечатлениями и наблюдениями. Сообщил он мне подробности — уже общеизвестные — о разгоне Учредительного Собрания…
   Как и понятно читателю из вышеизложенного, мои впечатления были в высокой степени мрачны. Не менее мрачен был взгляда Красина, как на настоящее, так и на будущее. Мы оба хорошо знали лиц, ставших у note 35власти знали их еще со времени подполья, со многими мы были близки, с некоторыми дружны. И вот, оце­нивая их, как практических государственных деятелей, учитывая их шаги, их идеи, учитывая этот новый курс, ставку на социализм, на мировую революцию, в жертву которой должны были быть, по плану Ленина, при­несены все национальные русские интересы, мы в будущем не предвидели, чтобы они сами и люди их школы могли дать России что-нибудь положительное. Mы отдава­ли ceбе ясный отчет в том, что на Россию, на народ, на нашу демократию Ленин и иже с ним смотрят толь­ко, как на экспериментальных кроликов, обреченных вплоть до вивисекции, или как на какую то пробирку, в которой они проделывают социальный опыт, не дорожа ее содержимым и имея в виду, хотя бы даже и изломав ее вдребезги, повторить этот же эксперимент в мировом масштабе. Мы ясно понимали, что Россия и ее на­род — это в глазах большевиков только определен­ная база, на которой они могут держаться и, эксплуа­тируя и истощая которую, они могут получать средства для попыток организации мировой революции. И притом эти люди, оперируя на искажении учения Маркса, строили на нем основание своих фантастических экспериментов, не считаясь с живыми людьми, с их страданиями, принося их в жертву своим утопическим стремлениям… Мы понимали, что перед Россией и ее народом, перед всей русской демократией стоит нечто фатальное, его же не минуешь, море крови, войны, несчастья, страдания… Было поистине страшно. Ведь мы оба с юных лет любили наш народ, худо ли, хорошо ли, чем то жертвовали для него, для борьбы за его светлое будущее, за его свободу. В нас не погас еще зажженный в юные годы светоч нашего, для нас великого и note 36дорогого идеала — добиваться и добиться того момента, ког­да наш народ в лице своих государственных организаций, им излюбленных, им одобренных, им установленных, свободно выскажет свою волю, — как он хочет жить, в чьи руки он желает вложить бразды правления, каково должно быть это правление… И мы по­нимали, что, как мы это называли, «сумасшествие», ох­ватившее наших экспериментаторов, есть явление, с которым следует бороться всеми мерами, не щадя ни­чего.
   Бороться!? Но как? Чем? Мы понимали, что борь­ба в лоб, при завоеванных уже большевиками позициях, бесцельна и осуждена на провал. Мы понимали, что они, худо ли, хорошо ли, но спаяны крепкой спайкой, состоящей из сплетения личных эгоистических интересов, как бы известной круговой порукой, общим их страхом перед тем, что они натворили и еще натворят, и что это положение обязывает их цепко держаться друг за друга, то есть, прочно и стойко органи­зовываться и хранить свои организации и дисциплину, как бы жестока она ни была, ибо в них заключается их личное спасете от гнева народного… Мы видели, как деморализована и дезорганизована наша демократия, раз достаточно было какого то ничтожества урицкого (употребляю это имя в нарицательном смысле) для того, чтобы сломать и уничтожить то светлое, что представляет собой Учредительное Собрание. Мы не обвиняли ее. Но мы с печалью констатировали, что великая идея в своем воплощении оказалась слабой и беспомощной, как внутри себя, так и вне, ибо разгон Учредительного Собрания прошел, можно сказать, незамеченным — никто не встал на защиту его… Это дало и дает основание для глубоко неверного и глубоко неискреннего note 37заключения, что идея эта уже изжита народным сознанием, что она уже погибла в самом народе. Нет, мы верили еще в жизненность самой идеи, в ее историче­скую необходимость, понимая, что лишь дезорганизованности демократии, сжатой тисками относительной организованности большевиков, была настоящей причиной про­вала Учредительного Собрания.
   Мы оба отлично сознавали, что новый строй несет и проводит ряд нелепостей, уничтожая технические силы, т. е., то, что теперь принято сокращенно называть «спецами», деморализируя их, возводя в перл создания замену их рабочими комитетами, которые в лучшем случае, при самом добром желании, беспомощно бьются в вопросах им совершенно непонятных. Равным образом мы хорошо понимали, что стремление изничтожить буржуазию было не меньшей нелепостью. Мы сравнивали ее с буржуазией западноевропейской и, яс­но, находили ее еще молодой, только что, в сущности, начавшей развиваться и становиться на ноги, что она по социально-историческому закону должна была еще внес­ти в жизнь много положительного, еще долго и в положительном же направлении влиять на жизнь, толкая ее вперед. Словом, что этот социальный класс и у нас и в Европе и на всем свете еще должен нести свою историческую культурную и прогрессивную миссию, улуч­шая человеческую жизнь, толкая ее на путь широкой сво­боды. Оставаясь марксистами, мы не могли, конечно, не отдавать ей в этом справедливости и не могли не защи­щать ее права на существование, пока в ней еще зреют творческие силы, пока ее исторический путь еще не закончен… Но я не буду приводить и развивать все эти, в сущности, социально - азбучные истины, я упоминаю о них только для того, чтобы читателю была ясна та note 38психология, которая определяла собою наши рассуждения и обоснования. Но перед нами стояла российская современность, в широком понимании этого слова, не помнящая род­ства все забывшая, готовая все ломать и губить. Мы от­давали справедливость искренности заблуждений этих людей (я говорю об искренно, по невежеству, заблуж­давшихся, а не о тех, которые старались и стараются примазаться к победителям, подпевая им в тон, и стремящихся только устроить свои личные дела и делишки, сделать карьеру, нажиться, имя которым легион), и тем более мы приходили в ужас…
   И сколько времени могло это продлиться?
   Мы неоднократно возвращались к этому вопросу, ставя его друг другу. Красин, дольше моего наблюдавший Россию при большевиках, сокрушенно разводил руками и начинал сомневаться в скоротечности их власти. И не только потому, что он считал их абсо­лютно сильными, а исключительно по сравнению с неор­ганизованностью самого населения, его усталостью, про­никшей все сознание населения, впавшего в состояние какой то инертности, состояние как бы общественной потери воли, у которого точно руки опустились… И срав­нивая это состояние российских граждан, хотя и недовольных большевицким режимом, но упавших духом и не способных к борьбе, с громадной энергией, хотя бы и энергией отчаяния и инстинкта самосохранения большевиков и их относительной организованностью, он говорил:
   — Да, раньше, когда ты приезжал в Петербург, я думал, что это вопрос недолгого времени… Как то верилось еще в силу населения, которому большевицкий режим совершенно отвратен, верилось, что у note 39него не иссякли еще силы к борьбе… Но уже одна только проделка с Учредительным Собранием, этот разгон его без всякого протеста со стороны демократии, кото­рая вяло и в общем безразлично проглотила эту аван­тюру, навела меня на сомнения в моем прогнозе… Они все забирают в руки, бессмысленно тратят все, что было накоплено старым режимом, и, кто его знает, не затянется ли это лихолетье года на два, на три… пока хватит старых запасов, пока можно реквизировать и хлеб и деньги и готовую продукцию и можно кое-как — хотя, чорт знает, как — вести промышленность… Словом, я не предвижу скорого конца…
   Доводы его, а также и тех, кто прибывали, правда, все реже и реже из России, и которые высказывали все те же соображения, но в состоянии уже полной паники, начинали и мне казаться основательными… Было не мало людей, переоценивавших силу большевиков и исклю­чительно ей, а не в связи со слабостью и инертностью населения, приписывавших их успех, и потому предрекавших их долговечность… Словом, разобраться тогда в этом вопросе было очень нелегко…
   Так мы часто беседовали с Красиным и никак не могли придти к каким-нибудь определенным выводам, основательному прогнозу.
   Между тем, в России события шли своим чередом. Объявилась самостийная Украина. И Красину и мне одна крупная банковая организация (не назову ее имени) предложила ехать в Киев и стать во главе организуемого там крупного банка, от чего мы отказались. Из Петербурга мы (особенно Красин, конечно,) получали письма с предложением разных назначений. Но мы все отклоняли, ибо никак не могли принять какого либо решения и стояли в стороне от жизни, все топчась на note 40одном месте… Однако, мы должны были, чисто психологи­чески должны были принять какое-нибудь окончательное решение. А жизнь не стояла и двигалась вперед… Брест-Литовский мир вошел в силу и в Берлин выехало советское посольство во главе с Иоффе…
   И вот, в наших рассуждениях, в нашей оценке момента постепенно, не могу точно отметить как, наступил перелом. Встал вопрос: имеем ли мы право при наличии всех отрицательных, выше вкратце отмеченных, обстоятельств, оставаться в стороне, не должны ли мы, в интересах нашего служения народу, пойти на службу Советов с нашими силами, нашим опытом, и внести в дело, что можем, здорового. Не сможем ли мы бороться с той политикой оголтелого уничтожения всего, которой отметилась деятельность боль­шевиков, не удастся ли нам повлиять на них, удержать от тех или иных безумных шагов… Ведь у нас были связи и опыт. Ведь мы могли бы — так казалось нам — бороться хотя бы с уничтожением технических сил, способствовать их восстановлению, могли бы бороться с стремлением полного уничтожения буржуазии, которой, как мы в этом не сомневались, рано было еще петь отходную (Только порядка ради напомню о «непе». С введением его буржуазия показала свою силу, устойчивость, жизнеспособ­ность. Позволю себе сказать, что в этой новой политике, про­возглашенной Лениным, не малую роль играл и Красин. — Автор.) и т. д. У нас зарождалась надежда, что сами большевики в процесс управления страной должны будут придти к пониманию своих истинных задач, должны будут отказаться от многих своих утопического характера экспериментов, что вовлечение их в нормальные отношения с западом, с его note 41политикой, с его экономической жизнью, с его товарным обращением, по необходимости заставит советское пра­вительство равняться по той же линии, и что прямолиней­ное стремление к коммунизму сейчас, немедленно же, само собой начнет падать и падет. Мы ведь были уве­рены, что люди, ставшие правительством, люди, которых мы в общем хорошо знали по прежней нашей революционной работе и которые отличались бескорыстием, лю­бовью к народу и беззаветным стремлением жертво­вать собой в интересах определенных политических и экономических идеалов, неся на себе громадную ответственность, естественным ходом жизни будут при­нуждены сознать эту ответственность и не смогут не стать в конечном счете правительством народным, осуществляя стремления русского народа, его идеалов, его хозяйственные цели… Мы надеялись, что, став на эту здоровую почву, они откажутся от многого эксцессивного, ибо сама жизнь будет от них этого требовать, и не только русская жизнь, но и жизнь запада, в круговорот которой, повторяю, должна была войти и Россия… И таким образом, силой чисто объективных обстоятельств правительство вынуждено будет пойти по ли­нии неизбежных уступок и отказа от твердокаменного проведения в жизнь всего того, что еще находится в идеальном будущем и от осуществления чего жизнь человеческая еще очень далека… Мы верили, что прави­тельство вынуждено будет понять, что Россия не может и не должна оставаться в стороне от мирового хозяй­ства и мировой политики, не может изолироваться от них и отгородиться китайской стеной…
   Не забывали мы и того обстоятельства, что, благо­даря саботажу, проводимому в виде протеста против большевиков, они, неопытные в деле государственного note 42управления, были поставлены в крайне затруднительное положение и обречены были на ряд ошибок, хотя бы чисто технического свойства, что запутывало еще больше положение…
   Таким образом, идя по этому пути, мы с Красиным пришли к решению пойти на службу к Советам… И мы условились, что первым поедет Красин, оглядит­ся и выпишет меня. Вскоре он и уехал в Берлин помочь Иоффе, не беря никакого квалифицированного назначения. Примерно в конце июня я получил от него и от Иоффе приглашение принять должность первого сек­ретаря посольства. Между прочим, Красин писал, что в посольстве, благодаря набранному с бора да с сосенки штату, царит крайняя запутанность в делопроизводстве, в отчетности, в хозяйстве, что мне предстоит много кропотливой работы, так как, хотя служащие и не­опытны, но самомнение у них громадное и амбиции хоть отбавляй, что равным образом хромает и дипломати­ческая часть… Словом, он настоятельно звал меня, ат­тестуя Иоффе, которого я не знал, с самой лучшей сто­роны и уверяя меня, что я с ним хорошо сойдусь.
   Я принял предложение и в начал июля 1918 года выехал в Берлин.

















   note 43

   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

   Моя служба в Германии

   I

   Итак, в начале июля 1918 года поздно вечером я приехал в Берлин. В последний раз я был в Германии и в Берлине в 19и4 году, уехав всего за неделю до объявления войны. И вот теперь, попав в Германию уже в эпоху войны, я не мог не обратить внимания на то, как в ней поблекли и изменились люди, насколько они имели вид изголодавшихся… Поразило меня и то, что в отеле, где я остановился, в комнате было вывешено печатное объявление, что администрация просит не выстав­лять обувь и одежду для чистки в коридор, в противном случае слагает с себя всякую ответственность за пропажу… На улицах царила грязь, валялись бумаж­ки, всякий мусор…
   На утро я поехал в посольство, на Унтерденлинден, 7. Меня встретила маленькая некрасивая брюнетка лет восемнадцати-девятнадцати, в белом платье.
   — А, товарищ Соломон, — приветствовала она меня. — Очень приятно познакомиться… Мы с нетерпением ждем вас… Товарищ Красин много говорил о вас…
   note 44— Здравствуйте, товарищ, — ответил я. — С кем имею удовольствие говорить?
   — Я личный секретарь товарища посла, Мария Ми­хайловна Гиршфельд, — отрекомендовалась она, значи­тельно подчеркнув название своей должности. — Это я вам писала по поручение товарища Иоффе приглашение принять пост первого секретаря.
   — Очень приятно, — ответил я. — Мне хотелось бы повидаться с товарищем Иоффе.

   — А, пройдемте в столовую. Товарищ Иоффе там… мы только что пьем кофе, — и она повела меня наверх.
   — Вот, Адольф Абрамович, — развязно обрати­лась она к сидевшему у конца стола господину, — я вам привела нашего первого секретаря, Георгия Александро­вича Соломона… Знакомьтесь пожалуйста… Садитесь, не хотите ли кофе? Хотя в Берлине на счет провизии и очень скудно, но нам выдают и сливки… Можно вам налить чашку? — тараторила она, точно стремясь поскорее выложить что то спешное.
   От кофе я отказался, сказав, что пил в отеле. Присел за стол, и мы начали обмениваться с Иоффе обычными словами приветствия.

   (ldn-knigi, дополнение, источник - http://hronos.km.ru/

   Иоффе Адольф Абрамович (1883-1927) - видный советский дипломат.
   В социал-демократическом движении принимал участие с конца 90-х годов. На VI съезде РСДРП(б) вместе с межрайонцами был принят в партию большевиков и избран в ЦК. В Октябрьские дни 1917 г.- член Петроградского Военно-революционного комитета. Во время брестских переговоров входил в состав советской мирной делегации.
   С апреля по ноябрь 1918 г. - полпред РСФСР в Берлине. В последующие годы также на дипломатической работе. В 1925-1927 гр. примыкал к троцкистской оппозиции.
   Использованы материалы из кн.:  Ф.Ф. Раскольников «На боевых постах». М. 1964.
   Иоффе Адольф Абрамович (10.10.1883, Симферополь - 17.11.1927, Москва), партийный деятель, дипломат. Сын богатого купца. В конце 1890-х гг. примкнул к социал-демократам. В 1903 вступил в РСДРП, меньшевик. Вел партработу в Баку, Москве. В 1905 участвовал в восстании в Крыму. Неоднократно арестовывался. В 1917 издавал вместе с Л.Д. Троцким газету "Вперед" (Петроград) В авг. 1917 в числе "межрайонцев" принят в РСДРП(б). В 1917 член Петроградского совета. Во время Октябрьского переворота член Петроградского военно-революционного комитета. В 1917-19 кандидат в члены ЦК РКП(б). В нояб. 1917 -янв. 1918 пред., а затем член и консультант советской делегации на переговорах о мире в Брест-Литовске.
   Поддерживал предложение Л.Д. Троцкого - "ни мира, ни войны". С апр. 1918 полпред в Берлине. Заключил "добавочный протокол" в Брест-Литовскому трактату. Активно участвовал в подготовке коммунистического восстания в Германии и 6.11.1918 вместе со всем полпредством выслан из страны.
   В 1919-20 член Совета обороны, нарком государственного контроля Украины. В 1920 возглавлял советские делегации на переговорах с Эстонией, Латвией и Литвой. Подписал со всеми тремя странами мирные договоры. В 1921 пред. советской делегации на переговорах с Польшей. После заключения советско-польского мира в 1921 назначен зам. пред. туркестанской комиссии ВЦИК и СНК РСФСР. В 1922 входил в состав советской делегации на Генуэзской конференции. В 1922-24 полпред в Китае, председатель делегации на переговорах с Японией в Чан-чуне. Переговоры еще не были закончены, когда Иоффе, тяжело заболев, отбыл в Москву. В 1924 направлен в составе советской делегации в Великобританию. В 1924-25 полпред в Австрия- В 1925 примкнул к "Новой оппозиции" и стал одним из ее руководителей, убежденный сторонник Троцкого.
   Покончил жизнь самоубийством после того, как стало ясно поражение троцкистов. В предсмертном письме Троцкому писал о своей обиде на ЦК, которое отказало ему в денежных средствах для лечения за границей. "Я не сомневаюсь, что моя смерть является протестом борца, убежденного в правильности пути, который избрали Вы, Лев Давидович". Выступление Троцкого на похоронах Иоффе - последнее публичное выступление Троцкого в СССР.
   Использованы материалы из кн.: Залесский К.А. «Империя Сталина. Биографический энциклопедический словарь». Москва, Вече, 2000
   -

В революции 1917 года

   Иоффе Адольф Абрамович (10 октября 1883, Симферополь - 17 ноября 1927, Москва). Из семьи купца. Окончив гимназию, в 1903-1904 учился на мед. ф-те Берлинского ун-та, в 1906-1907 на юрид. ф-те Цюрихского ун-та. Чл. РСДРП с кон. 90-х гг. 19 в.: примыкал к меньшевикам. Участник Рев-ции 1905-07 (Севастополь, Одесса). Находясь в эмиграции, был в 1906-07 чл. Загран. бюро ЦК РСДРП. В 1908-12 вместе с Л.Д. Троцким и М.И. Скобелевым издавал газ. "Правда" (Вена). В России неоднократно подвергался арестам, ссылкам.
   После Февр. рев-ции 1917, приехав из сиб. ссылки в Петроград, вошёл в группу "межрайонцев" совм. с Л.Д. Троцким издавал ж. "Вперёд. На 6-м съезде РСДРП(б) (26 июля - 3 авг.) в числе "межрайонцев" принят в большевист. партию; чл. мандатной и редакц. комиссий съезда, канд. в чл. ЦК. На заседании ЦК 5 августа избран в узкий состав ЦК РСДРП(б), 6 августа - в состав Секретариата ЦК. 20 августа введён ЦК в редколлегию газ. "Пролетарии" (одно из назв. "Правды"); избран гласным петрогр. Гор. думы (чл. больничной комиссии). Чл. Петрогр. Совета РСД. 6 сент. делегирован думой для участия в Демокр. совещании (14-22 сент.). Как представитель большевиков участвовал в работе Предпарламента (7 окт. совм. с др. большевиками вышел из него). 20 сент. введён в муниципальную комиссию ЦК РСДРП(б) и в редколлегию ж. "Город и Земство". С 25 сент. член исполкома Петрогр. Совета РСД от рабочей секции.
   В дни Окт. вооруж. восст. член Петрогр. ВРК. Дел. 2-го Всерос. съезда Советов РСД, избран чл. ВЦИК. 3 нояб, подписал ультиматум большинства членов ЦК РСДРП(б) меньшинству по поводу формирования "однородного соц. пр-ва" Член Учред. Собр. (от Пскова). С 20 нояб. (до янв. 1918) пред. сов. делегации на переговорах о мире с Германией в Брест-Литовске; 2 дек. в числе других подписал перемирие с Германией и её союзниками. По вопросу о заключении мира с Германией стоял на позициях Троцкого - "ни мира, ни войны".
   В марте - апр. чл. Петрогр. бюро ЦК РКП(б). В апр- дек. полпред РСФСР в Германии, затем на др. гос. и парт. работе. Будучи смертельно больным, покончил жизнь самоубийством. .
   Использованы материалы статьи  Б.Я. Хазанова в кн.: Политические деятели России 1917.  биографический словарь. Москва,  1993.)
   -
   Иоффе представлял собою человека средних лет невысокого роста, с очень интеллигентным выражением лица резко семитического типа. Курчавая, довольно длин­ная борода обрамляла его лицо с большими, красивыми глазами, в которых светились и ум, и хитрость, и доб­рота. Он радушно приветствовал меня и тут же добавил:
   — Вы, наверное, хотите поскорее повидать Леонида Борисовича Красина… Он вас ждет с большим нетерпением. Мы сейчас его позовем… Марья Михай­ловна, — обратился он к своей секретарше, — будьте note 46добры, попросите Леонида Борисовича. Скажите ему, что Георгий Александрович здесь.
   Она вскочила, было, чтобы идти, но затем, по-види­мому, передумала, нажала кнопку электрического звонка и сказала:
   — Я пошлю за ним лучше Таню…

   В столовую вошла молодая девушка, которую Марья Михайловна мне представила:
   — Позвольте вам представить… Это горничная то­варища посла, товарищ Таня.
   Мы обменялись с товарищем Таней рукопожатиями, и Марья Михайловна попросила ее пригласить Красина, который, оказалось, жил здесь же в посольстве.
   Пришел Красин.
   — Леонид Борисович, не выпьете ли вы с нами кофе со сливками, и настоящого кофе, а не эрзац? — кинулась к нему Марьи Михайловна.
   Красин отказался, сказав, что он уже напился кофе в общей столовой. Мы стали говорить о делах посольства. И Красин и Иоффе напирали на то, что ждут от меня приведения в порядок дел, находившихся в хаотическом состоянии и указывали на разные частности. Марья Михайловна, сидевшая с нами, все время вмешивалась в разговор, перебивая всех без всякого стеснения и вставляя свои указания, часто весьма нелепые, к которым Иоффе относился с какой то отеческой сни­сходительностью. На это маленькое совещание был приглашен и мой старый товарищ, Вячеслав Рудольфович Меньжинский, ныне начальник Г.П.У, который тоже жил в посольстве и состоял в Берлине, генеральным консулом.
   — Ты, Георгий Александрович, — говорил Кра­син, — обрати внимание на систему денежной note 47отчетности, бухгалтерию, а также на делопроизводство… Сейчас здесь сам чорт ногу сломит. Когда нужна какая-нибудь бумага, ее ищут все девицы посольства и в конце концов не находят.
   — Да, — поддакивал Иоффе, — наш бюрократи­ческий аппарат действительно сильно прихрамывает.
   — Да как же ему не хромать, — перебил Красин, — ведь публика у нас все неопытная… Конечно, все они xopoшие товарищи, но дела не знают. А потому путаница у них царит жестокая.
   В конце концов, из этой беседы для меня стало ясно, что штат посольства весьма многочислен, но состоит из людей, совершенно незнакомых с делом. И вот Иоффе, обратившись ко мне, сказал:
   — Я вас очень прошу, Георгий Александрович, привести все в порядок, указать, как и что должно делать…
   — А не столкнусь ли я с уязвленными самолюбиями? — спросил я. — Не пошли бы в результате моих реформ всяческого рода дрязги?
   И Иоффе, и Красин, и Меньжинский стали уверять меня, что с этим мне нечего считаться. Все обещали свое содействие. В частности, Иоффе заметил, что сам, плохо зная бюрократический аппарат, дает мне «карт бланш» делать и вводить все, что я найду нужным.
   — Да, мы даем вам «карт бланш», — развязно и с комической важностью, подтвердила и Марья Михайловна. Затем мы все вместе отправились вниз в помещение, где находились канцелярии, и Иоффе и неизбежная, по-видимому, Марья Михайловна знакомили меня со служащими. Здесь же были представлены мне 2-ой и 3-ий секретари посольства, товарищи Якубович и Лоренц (ныне полпред в Риге). Особенно долго мы оставались note 48в помещении кассы, разговаривая с кассиром, товарищем Caйрио.
   Товарищ Сайрио заслуживает того, чтобы посвя­тить ему несколько строк, так как в нем есть мно­го типичного. Маленького роста, неуклюже сложенный, к тому же еще и хромой, латыш, с совершенно неинтеллигентным выражением лица, полным упрямства и ту­пости, он производил крайне неприятное, вернее, тя­желое впечатление. Несколько вопросов, заданных ему о порядке ведения им кассы, показали мне, что человек этот не имеет ни малейшего представления о том, что такое кассир какого бы то ни было общественного или казенного учреждения. Правда, это был безусловно чест­ный человек (говорю это на основании уже дальнейшего знакомства с ним), но совершенно не понимавший и, по тупости своей, так и не смогший понять своих общественных обязанностей и считавший, что, раз он не ворует, то никто не должен и не имеет права его контролировать.
   Он сразу же заявил мне, что касса у него в полном порядке, все суммы, которые должны быть на лицо, находятся в целости. Когда же я задал ему вопрос относительно того, как он сам себя учитывает и проверяет, он сразу обиделся, наговорил мне кучу грубостей, сказав, что он старый партийный работник, что вся партия его знает, что он всегда находился в партии на лучшем счету, пользовался полным доверием и т. под. В заключение же, на какое то замечание Красина о порядке ведения кассы, он грубо заметил:
   — Я никому не позволю вмешиваться в дела кас­сы и никого не подпущу к ней… никому не позволю рыть­ся в ней, будь это хоть рассекретарь… у меня всегда при мне револьвер…
   note 49— Позвольте, товарищ Caйpиo, — вмешался Иоффе, — и меня вы тоже не подпустите к кассе, если бы я нашел нужным произвести в ней ревизию?
   — Вы… э… э…, — стал он заикаться и путаться, — вы мой начальник… вы… другое дело…
   — Великолепно! Ну, а если я делегирую свои права товарищу Соломону…
   Он свирепо взглянул на меня и заявил:
   — Этого я не позволю… никаких делегатов здесь нет!..
   Человек, видимо, не понимал, что значить понятие «делегировать права»… И Иоффе принялся ему педан­тично выяснять и доказывать. Задача была неблагодарная. Мы просто все упарились. Товарищ Сайрио стоял твердо на своем и упрямо твердил одно и то же: «ни­кого не подпущу к кассе»…
   Тогда присутствовавший при этой сцене Якубович, второй секретарь, заметил ему:
   — А как же, товарищ Сайрио, когда вы несколько дней тому назад заболели, вы пришли ко мне, и сами от­дали мне ключи от кассы, чтобы я за вас, в случае надобности, выдавал деньги.
   — А, это потому, что я вам верю…
   — Значит, — снова вмешался я, — меня вы не под­пустите к кассе, потому что вы мне не врите. А по лич­ному доверию вы позволяете себе передавать кассу другим товарищам…
   — Да, касса доверена мне… я вас не знаю… и не подпущу…
   Снова вмешался Иоффе, за ним Красин, Меньжинский, и стали ему доказывать его тупое заблуждение. Но ничего не помогало.
   — Ну, — сказал Красин, — мы так, note 50видно ни до чего путного не договоримся. Предоставим это педагогическому воздействию Георгия Александрови­ча… Со временем он ему докажет и переубедит.
   — Да, но мне надо еще выяснить, — сказал я, — как товарищ Сайрио выдает и получает суммы? По ордерам бухгалтерии, или как?
   — Я? — взвизгнул он, точно ему сказали нечто ужасное. — Нет, когда я выдаю или получаю деньги, я потом велю бухгалтерше, отметить в книге, что столь­ко то я выдал или получил… А так ей нет никакого дела, касса моя!… — и он даже ударил себя в грудь кулаком.
   Пришлось временно оставить товарища Сайрио в покое. Мы бились с ним не менее часа, и так и не могли его переубедить. Мы пошли дальше.
   — Ну, и тип, — сказал Красин, обращаясь ко мне. — Придется тебе, брат, помучиться с ним.
   — Нет, ничего, — умиротворяюще заметил Иоффе, — я побеседую с ним и уломаю его. Мы с ним друзья и я надеюсь выяснить ему, чего мы от него желаем.
   Надо отметить, что не мене спутанное представле­ние о своих обязанностях имела и дама, занимавшая место бухгалтера. Краткого объяснения с ней было до­статочно, чтобы убедиться, что и тут мне предстоит продолжительное педагогическое воздействие.
   Затем мы пошли в помещение генерального кон­сульства, где Меньжинский представил мне своих сотрудников. Из них я упомяну о Г. А. Воронове, вице-консуле, и товарище Ландау, секретаре консульства, так как оба они будут играть некоторую роль в моих воспоминаниях.
   Далее мне были представлены многочисленные note 51сотрудники бюро печати, во главе которого стоял очень юный товарищ Розенберг, имевший под своим началом человек двадцать сотрудников, главным образом, немецких товарищей, спартаковцев. Это бюро пе­чати было занято тем, что составляло информационные листки, в которых приводилось все, что было нового в русской и заграничной жизни…
   Словом, в этот свой визит я осмотрел все помещение посольства, вплоть до жилых комнат и общей столовой сотрудников, в которой они все за незначи­тельную плату получали утренний кофе, обед и ужин.
   Мы снова, обмениваясь впечатлениями, вернулись в столовую Иоффе. Здесь Иоффе предложил мне принять участие в переговорах, ведшихся с немцами о компенсационной сумме, которая должна была быть выплачена им Россией в согласии с брестским договором. С нашей стороны в этих переговорах участвовали Красин, Меньжинский, Ларин и Сокольников. Переговоры велись к этому времени уже недели три. Поэтому я, под предлогом, что мне предстоит большая и срочная рабо­та по приведению в порядок дел посольства, что долж­но было потребовать массу времени, тем более, что тут же Иоффе предложил мне принять на себя и обязанности управляющего делами и хозяйственной частью, — просил меня освободить пока от этого дела, с которым я не был знаком и ознакомление с которым потребовало бы не мало времени… Главное же было то, что я не сочувствовал этому делу…
   Тут же в этот визит мне было указано помещение для меня с женой. Мне пришлось удовлетворить­ся комнатами в третьем этаже, заднего флигеля, так как все лучшие помещения были разобраны ранее приехавшими товарищами, я же ни за что не хотел своей note 52особой вносить необходимость перемещений, переселений и пр.
   Скажу кстати, что, как это выяснилось уже окон­чательно впоследствии, заселение дома посольства проис­ходило в полном беспорядке или, вернее, как бы в порядке нашествия. Каждый занимал помещение, кото­рое ему нравилось, втаскивая в него наперебой отнимаемую друг у друга мебель, путая всякие стили и эпохи, разрознивая целые гарнитуры художественных ансамб­лей… Как известно, русское посольство на Унтерденлинден представляет собою дворец, принадлежавший не­когда, если не ошибаюсь, курфюрсту, и проданный им России. Дом был наполнен редкой чисто музейной мебелью, драгоценными коврами, историческими гобеленами, картинами мастеров… И все это растаскивалось охочими товарищами по своим комнатам. Об истинной ценности этих предметов они не имели никакого представления, и обращение с ними, с этими сокровищами, представлявшими собою достояние русского народа, было самое варварское. Для примера упомяну, что при первом же обходе я в помещении одного семейного товарища (увы, глубоко интеллигентного) увидал комод редкой кра­соты, выдержанного стиля «булль», из красного дерева с художественной инкрустацией. И весь верх его был исцарапан. Оказалось, как мне сказала жена сотрудни­ка, которому было отведено это помещение, она употреб­ляла этот комод в качестве кухонного стола! И на этой же полированной доске комода на видном месте чернело безобразное пятно в форме утюга, выжженное ими.. Редкие, высокой ценности ковры резались и делились на части для подгонки их под потребности помещения то­го или иного жильца…
   Таковы были мои первые беглые впечатления от посольства и его обитателей.
   note 53— Ну, что ты хочешь от «товарищей», — говорил мне Красин в тот же день, когда мы остались с ним вдвоем и могли без свидетелей обменяться впечатлениями. — Что им гобелены, что им музейные комоды «булль»?!.. Им это нипочем, как нипочем и сама Россия…
   — Но, знаешь ли, больно глядеть, — отвечал я.
   — Конечно, что говорить, — соглашался Красин. — Только на этом не стоит останавливаться и крушить голову… Все это преходяще… Ничего не поделаешь — революция, война… Надо принимать вещи таковыми, ка­ковы они есть… Будем со всем этим бороться…
   В этот же первый день я со скорбным чувством возвратился к себе в отель. На душе было как то смутно. Я видел, что предстоит тяжелая борьба со всеми этими Caйрио, ничего не знающими, ничего не понимающими, которые торопились уже использовать свое по­ложение для устройства самих себя, сообразно своему представление о комфорте папуаса.

II


   Таким образом, началась моя служба в Берлине в советском посольстве.
   С первого же дня моего прибытия в Берлин я вступил в дела, а через несколько дней переехал и здание посольства. В нижнем этаже посольства мне был отведен громадный роскошный кабинет с окнами на Унтерденлинден. Потом я узнал, что до меня этот кабинет занимали Якубович и Лоренц и что они были очень недовольны распоряжением Иоффе уступить мне его и вор­чали, перебираясь в другое помещение. Отмечу тут же, note 54чтобы уже не возвращаться к этому, что оба эти товари­ща очень неохотно мне подчинились, всячески уклоняясь от исполнения моих поручений и просьб и всегда стара­ясь найти этому какие-нибудь неотложные причины, то один из них или оба должны идти к прямому проводу для переговоров с Москвой, то у того или другого имеется срочное поручение от Иоффе или «личного секрета­ря посла»…
   Оба они были совершенно незнакомы с рутиной ведения дел, учиться ничему не желали, предпочитая бол­таться около прямого провода или бегать по разным малозначущим делам в министерство иностранных дел. Так что для меня сразу стало ясным, что на них мне не приходится много рассчитывать.
   Как я отметил в первой главе, мое первоначаль­ное ознакомление с состоянием дел посольства произве­ло на меня весьма неблагоприятное впечатление. Всюду ца­рила анархия, которая все резче и резче выступала на вид по мере того, как я входил в дела. Отнюдь не желая вдаваться во все мелочи канцелярского быта, я все-таки должен остановиться на этом моменте, так как, по сущности, это явление было и остается до сих пор типичным для советского строя и объясняет, почему по­всюду во всех советских учреждениях и в Poccии и заграницей мы встречаем крайне разбухшие, совершенно несоответствующие истиной потребности, бюрократические аппараты: массы служащих, которые бестолково, не зная дела, суетятся и что то работают, что то путают, к ним в помощь для распутывания назначаются другие, которые тоже путают, и так до бесконечности…
   Как оно и понятно, начав подробное ознакомление с делами, я прежде всего старался выяснить, что представляет собою касса, какие там, в конце концов, note 55 имеются порядки, вернее, беспорядки. На другой же день после моего первого посещения посольства я обратился к Иоффе с полушутливым вопросом, могу ли я, забыв о револьвере, о котором напомнил товарищ Сайрио, выяснить положение кассы и дать ему надлежащие указания.
   — Смело, Георгий Александрович, — ответил Иоффе с улыбкой. — Я уже говорил с товарищем Сай­рио, указал ему на то, что вы старый товарищ, и он согласился с тем, что вы имеете право знать, что делается в кассе?
   — Да… это очень хорошо, Адольф Абрамович, — ответил я, — но право, как то странно, что прихо­дится перед ним расшаркиваться для того, чтобы убе­дить его в том, что, казалось бы, не требует доказательств…
   — Конечно, с непривычки это действительно стран­но, — согласился Иоффе, — но имейте в виду, что Сай­рио латышский революционер из породы старых лесных братьев… Они все, конечно, немного диковаты… Надо, как верно сказал Леонид Борисович, применить к нему педагогические приемы…
   После этого объяснения я пригласил к себе Сай­рио. Хотя лицо его выражало все то же непреодолимое и ту­пое упрямство, но беседа с ним Иоффе, по-видимому, оказала на него некоторое влияние, и он держал себя менее самоуверенно. Я усадил его и обратился к не­му с маленькой, элементарно построенной речью, в ко­торой старался ему выяснить, чего я от него требую, как от товарища, занимающего столь ответственный в посольстве пост. Я говорил дипломатически, упирая на то, что такую должность и можно было доверить только та­кому старому и испытанному товарищу, как он, потому note 56что как, дескать, мне и говорил товарищ Иоффе, име­ются всякие конспиративные расходы и пр. В результа­те он немного отмяк и сам предложил мне направиться к кассе.
   Надо отметить, что Иоффе, чувствуя, что вообще со­ветское посольство как то непрочно сидит в Германии, что, в сущности, было верно, считал нужным иметь все денежные средства всегда под рукой, чтобы в слу­чае чего, можно было ими немедленно располагать. А по­тому он хранил все деньги в тяжелой стальной кассе, стоявшей в отдельной комнате в посольстве, не прибегая к банкам…
   Это обстоятельство вносило, чисто психологически, тоже известную путаницу, нервную спешность и пр. И не могло не влиять на Caйрио, вносило в него какое то бивуачное настроение, настороженность и торопливость… Замечу кстати, что это ощущение не­прочности владело всеми в посольстве. Ежедневно цир­кулировали всевозможные, неведомо кем распускаемые слухи, часто слышалось выражение: «придется собирать чемоданы» и пр… Все себя чувствовали точно на какой то станции, многие даже продолжали хранить свои вещи в чемоданах — не весте убо дне и часа…
   Я сразу же поставил наши объяснения с Сайрио на почву известной незыблемости и трактовал все вопросы под углом организации дела напостоянно, а не в порядке какой то паники, под углом «аллегро удирато»… мне кажется, что мне удалось успокоить этого упрямого латыша, и он начал улыбаться. Когда же я после об­ъяснения подошел к проверке порядка выдачи и приема кассой денег, то мне не трудно было убедиться, что это был настоящий хаос.
   — Ну, объясните мне, товарищ Сайрио, — сказал note 57я, как, по каким требованиям вы выплачиваете те или иные суммы?
   Сайрио открыл кассу и обратил мое внимание на то, что кредитки хранятся обандероленные, так что, пояснил он, в случае чего, можно в одну минуту сложить их в чемодан. В кассе находилось всего в разных валютах денег на три-четыре миллиона германских марок. Затем он предъявил мне и оправдательные до­кументы… Это было собрание разного рода записок, набросанных наспех разными лицами. Приведу на память несколько текстов этих своеобразных «ордеров»:
   «Товарищу Сайрио. Выдайте подателю сего (ни имени ли­ца получающего, ни причины выдачи, ни времени не ука­зано) такую то сумму. А. Иоффе»; «Товарищу Сайрио. Про­шу отпустить с товарищем Таней (горничная посла) та­кую то сумму. Личный секретарь посла М. Гиршфельд»; «Товарищ Сайрю, прошу принести мне тысячу марок. Мне очень нужно. Берта Иоффе (жена Иоффе)». Такого же рода записки попадались и за подписью обоих секрета­рей. Было тут много оплаченных счетов от разных шляпных и модных фирм, часто на очень солидные суммы, выписанных на имя М. М. Гиршфельд, жены Иоффе и других лиц, снабженных подписью: «Прошу товарища Сайрио уплатить. М. Гиршфельд… А. Иоффе… Б. Иоффе…» Были даже счета от манежа за столько то часов тренировки, за столько то часов за отпущенных лошадей на имя М. М. Гиршфельд (она училась верхо­вой езде). Словом, было очевидно, что на посольскую кассу смотрели, как на свой личный кошелек, из которого можно брать безотчетно, сколько угодно… Разумеется, я ничего не сказал Сайрио, когда он, предъявив мне эти «документы», еще раз торжествующе подтвердил, что все у него в полном порядке. Да ведь по note 58правде сказать, товарищ Сайрио, конечно, убогий и уп­рямый, но лично совершенно честный (как я в этом убедился вполне), и был, в сущности, прав: он платил все эти, часто весьма значительные суммы, по рас­поряжению своего начальства или вообще лиц, на то уполномоченных. И, само собою разумеется, все эти «доку­менты» не носили никаких следов того, что они были проведены через бухгалтера посольства…
   Мне пришлось — не буду приводить здесь этих трафаретных указаний — убеждать Сайрио, что все документы, как приходные, так и расходные, должны, прежде исполнения по ним тех или иных операций, проводиться через бухгалтерию, что бухгалтер должен их контрассигнировать и пр. Тут снова мне пришлось выдержать бурную сцену.
   — Как?! — раздраженно ответил мне кассир. — Это значит, что она (бухгалтершей была женщина, очень слабо знакомая с азбукой своего дела) будет мне разрешать и приказывать… Ни за что!.. Я не согласен… я не позволю!.. Она мне не начальство…
   Выяснения, убеждения, доказательства, примеры — ничего не действовало. Латыш твердил свое, свирепо вращая своими, полными злобы, глазами. И вот, среди этих пояснений, забыв, что я имею дело с человеком почти первобытным, я в пылу доказательств произнес фразу, которая еще больше сгустила над нами тучи:
   — Да поймите же, товарищ Сайрио, что здесь нет и тени сомнения в вашей честности. Ведь речь идет только о том, чтобы ввести порядок, — порядок, при­знанный во всех общественных учреждениях… Одним словом, моя цель — поставить правильно действующий бюрократический аппарат…
   О, сколько нелепостей вызвало слово note 59бюрократический". Кассир вдруг вскочил, с ужасом, точно прозрев, взглянул на меня диким взором и, хромая сво­ей когда то простреленной ногой, затоптался на месте волчком.
   — Как?.. Что вы сказали?!.. — полным негодования тоном спросил он.
   Я повторил.
   — Ага! Вот что!.. — злорадно торжествуя заговорил он. — «Бюрократический», — повторил он, — вот что… Так мы, товарищ Соломон, бились с царским правительством, рисковали нашей жизнью, чтобы сломать бюрократию… Теперь я понимаю… А, я сразу это заметил… вы бюрократ… да, бюрократ!.. и мы с ва­ми не товарищи… нет!… Я пойду к товарищу Иоффе… я с бюрократами не хочу работать!..
   Он быстро захлопнул кассу и, сердито ковыляя мимо меня, побежал наверх….
   И мы с Иоффе, при участии подошедшего на эту сце­ну Красина, битых два часа толковали с Сайрио, выясняя ему истинный смысл слова «бюрократический»… Он подчинился, но, конечно, мы не могли его переубе­дить, и он остался при своем мнении и всем и каждому жаловался на меня, называя меня «бюрократом». Осо­бенно успешны были его жалобы в глазах таких же, как он, латышей, в большом количестве находивших­ся при посольстве в качестве красноармейцев, командированных в Берлин для охраны посольства от контрреволюционеров и несших другие обязанности. Эти латы­ши при встречах со мной мрачно и враждебно глядели на меня исподлобья…
   Я остановился на этой сцене с исключительной целью дать читателю представление об уровне того понимания, с которым приходилось считаться в посольстве note 60при попытке ввести в его дела порядок. И вот, с большим трудом, спотыкаясь все время о целую сеть подобного рода недоразумений и тратя массу времени для ликвидации их, я вел дело реформы кассы и бухгалте­рии. В конце концов, я выработал целое положение о кассе, бухгалтерии, их взаимоотношении и пр. Заказал разного рода печатные формуляры в виде ордеров, приходных и расходных, и т. д., словом, наметил те по­рядки, которые должны иметь место во всяком общественном или казенном учреждении… Но, увы, эти положения и порядки вызвали новый ряд недоразумений и нападок на меня, но уже со стороны не Сайрио, а в «сферах» более высоких. Конечно, о всех предполагаемых мною нововведениях я часто беседовал с Иоффе, а пока был в Берлине Красин и с ним, намечая чисто общие положения вводимых порядков. Красин, хорошо понимавший дело, конечно, меня усиленно поддерживал. Иоффе же, по образованно врач, учившийся в Германии, был действительно чужд всякого понимания постановки дела, а потому искренно говорил, что плохо разбирается во всем этом, но, раз это нужно, он не возражает и предоставляет мне установить все необходимые порядки по моему усмотрению, несколько раз повторяя, что дает мне полную «карт бланш».
   Но у меня произошло с ним довольно тяжелое объяснение по поводу тех порядков, которые царили в кассе по вопросу платежных документов, о чем я выше говорил. Я, конечно, не мог допустить, чтобы люди безответственные, как личный секретарь (должность со­вершенно непредусмотренная), жена посла и пр., имели право давать кассе распоряжения об уплате тех или иных сумм. Но, как читатель понимает, вопрос этот был довольно деликатен. И меня немало озабочивало, note 61как говорить с Иоффе о том, что эти лица не могут и не должны иметь права давать кассе распоряжение об уплате и выписке в расход… Ведь Иоффе был только товарищ, никогда никаких дел практических не ведший и не имевший о них никакого представления. А тут нужно было коснуться людей, так или иначе, ему близких, (Со своей первой женой Иоффе вскоре разошелся и же­нился на M. M. Гиршфельд, которая сама, очевидно, по неопыт­ности и юности подчеркивала свои отношения с Иоффе. — Автор.) что могло быть ему неприятно и что могло в конце концов внести ненужные и неинтересные мне осложнения в наших чисто деловых с ним отношениях. Поэтому, прежде чем говорить обо всем этом с самим Иоффе, я предварительно переговорил с Красиным, близко и хорошо знавшим Иоффе, прося его дать мне совет, как быть. Красин, как и я, был очень неприятно поражен всеми этими «документами», причем, так как в них было немало и комичного, мы с ним пошутили и посмялись на эту тему. В конце концов Красин сам предложил мне пойти вместе со мной к Иоффе и помочь мне в деликатной форме, не задевая самолюбия, выяснить дело.
   Придя к Иоффе, я рассказал ему о первых моих наблюдениях и в мягкой форме обратил его внимание на неудобство того, что разные люди выдают кассиру распоряжения об оплате счетов, притом счетов частного порядка, не служебного, а также распоряжения об отпуске им тех или иных сумм… Как ни мягко было сказано, тем не менее Иоффе это не понравилось, но, как человек умный, он поторопился заявить мне, что, собственно, и ему, при всем его незнакомстве с поряд­ками ведения дел в учреждениях, казалось, что это не note 62ладно, но, что, не зная, что именно надо сделать, он, в виду состоявшегося приглашения меня, решил: «подождем товарища Соломона, — он приедет, во всем разбе­рется и установит необходимые правила…» Поэтому-де он готов во всем последовать моим указаниям… Затем он прибавил, что все, находящиеся в кассе сум­мы отпущены и отпускаются лично ему в его полное распоряжение… Мы обратили его внимание на то, что в посольстве уже имеется требование Комиссариата Иностранных Дел о составлении и представлении отчета об израсходованных за три месяца сумм, что малоопытный бухгалтер составил этот отчет в совершенно неприемлемом виде, так что в нем невозможно разобрать­ся, и что, во всяком случае, нельзя проводить по этому отчету такие расходы, как на шляпы для его жены или личного секретаря, на манеж и пр.
   Он согласился с этим и заявил, что принимает все эти расходы на свой личный счет. Я тут же передал ему все эти «докумен­ты» (вышла довольно внушительная сумма) и он, взамен их, составил на ту же сумму квитанцию, в кото­рой стояло, что им лично за такой то период на разные нужды безотчетно израсходовано столько то..
   Но, конечно, как ни деликатно я говорил с ним, у него остался известный неприятный осадок по отношению ко мне… Да по правде сказать, и у меня к нему также… Как бы то ни было, но тут же на этом свидании по его предложению было решено, что впредь деньги будут выдаваться кассой по ордерам, подписываемым только одним из нас, им или мною. Мне, признаться, не очень то хотелось иметь это право подписи, но по деловым соображениям я не имел основания отказывать­ся и должен был согласиться…
   И вот, выработав упомянутые выше правила о note 63кассе и бухгалтерии, хотя, повторяю, все было уже согласо­вано нами путем постоянных бесед и докладов, я передал их послу, т. е. Иоффе, на утверждение.
   Прошло два-три дня. От Иоффе мои положения не возвращались. Я не считал удобным напоминать. Но с момента, когда я передал ему эти проекты, в отношении ко мне личного секретаря наступило резкое изменение. Совершенно игнорируя меня, Марья Михайловна все вре­мя обращалась к Якубовичу и Лоренцу… Пошли какие то перешептывания, что то поползло тягучее и липкое и противное… Я делал вид, что ничего не замечаю.
   Но вот как то, войдя ко мне и передавая мне какие то бумаги от Иоффе, Марья Михайловна вдруг спро­сила меня:
   — Вы, кажется, находите, Георгий Александрович, что должность личного секретаря совершенно лишняя?
   Этот вопрос меня, конечно, очень удивил, ибо никогда я никому своих мнений по этому поводу не высказывал.
   — Я? — спросил я. — Откуда вы это взяли?
   — Так… мне кажется, по крайней мере, — ответи­ла она и быстро вышла из моего кабинета.
   В тот же день, вскоре после этого разговора, ко мне пришел Иоффе и принес мне мои положения. Вид у него был смущенный и точно забитый.
   — Вот, Георгий Александрович, — начал он каким то неуверенным голосом, — я ознакомился вни­мательно с вашими положениями.. Но поговорим откро­венно… Видите ли… как сказать… здесь имеются некоторые ляпсусы… которые я и заполнил… Надеюсь, вы ничего против этого не имеете.
   —Конечно, нет, Адольф Абрамович, — note 64поспешил я ответить. — Ведь вы же, как глава посольства, должны утвердить эти положения.
   — Гм… да.. так, — запинаясь и, видимо, чувствуя себя не в своей тарелке, продолжал он. — Дело, соб­ственно, не в этом…
   И вдруг, отложив мои положения. он обратился ко мне с какой сердечной ноткой в голосе:
   — Скажите мне откровенно, Георгий Александро­вич, что вы имеете против Марьи Михайловны?
   — Я? Против Марьи Михайловны?… Да абсолютно. ничего…
   — Видите ли… и у нее, и у меня создалось такое впечатление, что вы бойкотируете ее… Вот и ваши положения это доказывают…
   — Мои положения? — недоумевая все больше и больше, спросил я его. — Да ведь это чисто официальные документы… о кассе и пр. Какое же отношение это имеет к Марье Михайловне?..
   — Да вот в том и дело, что вы совершенно игно­рируете в них моего личного секретаря, то есть, Марью Михайловну. Ведь и ей тоже должно быть предоставлено право выдавать распоряжение на отпуск денег и т. д…
   Словом все положение было снабжено дополнениями и вставками, сделанными самим Иоффе. Смысл их был таков, что, кроме Иоффе и меня, и М. М. Гиршфельд пользуется теми же правами. Таким образом, всюду, где в моем положении стояло: «по подписи по­сла или первого секретаря посольства", Иоффе вставил или личного секретаря посла».
   Передав все эти исправленные положения, он то­ропливо ушел… Пришлось считаться с волей посла…
   И кругом создалась атмосфера интриг, постепен­но насыщавшая собою все. Часто происходили какие то note 65разговоры Марьи Михайловны с Якубовичем и Лоренцем, смолкавшие при моем появлении. Красина к этому времени уже не было в Берлине, он уехал в Россию, и мне не с кем было посоветоваться о том, как реа­гировать на всю эту нелепость… Скажу кстати, что с этих пор мои отношения с Иоффе навсегда остались натянутыми… впрочем до последней с ним встречи в Ревеле, о чем ниже…
   Наряду с работой по приведению в порядок вопросов кассы и отчетности, мне пришлось проделать и работу по реформированию системы хранения бумаг и их регистрации.
   Приходится опять отметить, что и это дело вызвало тоже целую бучу нового недовольства и сильнее сгусти­ло враждебную мне атмосферу. Как я и говорил выше, все делопроизводство хранилось в полном беспорядке; так что для подобрания переписки по какому-нибудь во­просу требовалось иногда несколько дней. Все принима­лись искать, все метались из стороны в сторону, бегали друг к другу с вопросами «не у вас ли такая то бумага?» Если требование исходило от Иоффе, он, естественно, нервничал, торопил, сердился, призывал того или другого сотрудника, делал разносы, угрожал… Служащие еще больше дурели, еще беспорядочнее кидались из стороны в сторону, обвиняя друг друга, что, де­скать, нужные бумаги «были вами взяты», ссорились, женский персонал плакал… И во все вмешивалась М. М. Гиршфельд, кричала, понукала, лезла ко всем с указаниями, всем и всякому напоминала, что она личный сек­ретарь посла, угрожала именем Иоффе, путала… Словом, каждые поиски сопровождались истерикой… и тянулось это иногда несколько дней, и в результате оказывалось, что такая то бумага или бумаги были сунуты в карман note 66кем либо из сотрудников или унесены им в свою комнату…
   Я решил положить этому конец и, прекратив на два-три дня обычное течение дел канцелярии, потребовал, чтобы все силы были употреблены на разбор бу­маг, их классификацию по отдельным вопросам, и ввел карточную систему регистрации… Я имел дело с людьми совершенно непонимающими и мне, первому сек­ретарю посольства, приходилось самому возиться с бу­магами, отвечать на целую сеть азбучных вопросов, обуславливаемых колоссальным непониманием лиц их задавших. Приходилось для установления связи в той или иной переписке самому разыскивать недостающие бумаги и документы, приходилось выяснять, кем они бы­ли взяты е последний раз» и происходили розыски по жилым комнатам, по столам…
   Но вот, в два-три дня эта бумажная реформа бы­ла закончена: бумаги лежали в порядке ( все или почти все), оставалось только следовать этому порядку и даль­ше не путать… Однако, и тут опять-таки началась скло­ка: чтобы доказать, что мои меры плохи, мне сознательно ставили палки в колеса, а то и просто, без злого умысла, по небрежности и по чувству полной неответственности, путали, клали бумаги не туда, вписывали не в те карты… И наряду с этим шли обвинения меня, что вот, мол, какова новая система, вот, какая новая путаница, и все мол, оттого, что я преследую «бюрократические задачи»… Пусть читатель представить себе, что значило это нелепое, чисто безграмотное обвинение в «бюрократизме», и сколько крови было мне испорчено. Не обошлось, конеч­но без новых атак со стороны личного секретаря, путавшегося во все и вся. Были сотрудницы и приятельницы, которые тоже находились в привилегированном note 67положении и которые интимно нашептывали ей разные разно­сти, сплетничали и клеветали. A M. M. все это передавала Иоффе со своими оттенками. Тот, сильно занятый своими сложными делами, раздражался, старался отмахнуться от наветов своего личного секретаря… Но это было трудно, ибо M. M. отличалась большим упорством и настойчи­востью и зудила его, пока он окончательно не выходил из себя и, не имя мужества отделаться от настойчи­вости M. M., шел по линии наименьшего сопротивления и обрушивался на какого-нибудь второстепенного сотрудни­ка или же обращался с упреками (правда, в очень мяг­кой форме) ко мне и, тоже со слов M. M. и других шептунов, упрекал меня в излишнем увлечении бюрокра­тической системой. Приходилось выяснять. Правда, все мои пояснения всегда имели успех, но, Боже, сколько времени и сил требовала эта ежедневная склока? К то­му же, как это стало известно из рассказов приезжих из России, у самого Чичерина, сменившего Троцкого на посту наркоминдела, тоже царил бумажный хаос: он держал всю переписку у себя в кабинете в одном углу, прямо на полу, забитом беспорядочно спутанными бумагами, в которых никто не мог разобраться и в розысках которых сам Чичерин принимал деятельное участие вместе со своими четырьмя секретарями. И у него тоже эти розыски требовали подчас несколько дней. И вот это то и ставили мне на вид мои сотрудники.
   Но, наконец, мне немного повезло: жена Меньжинского, Мария Николаевна, умная и образованная женщина, вступила в канцелярию и взяла на себя заведыванье регистрацией. И она стала строго следовать установленным порядкам. И я, хоть в этом отношении, с облегчением вздохнул.

note 68
III


   Выше я изобразил те, мягко выражаясь, трения, ко­торыми сопровождались мои нововведения. И, конечно, у читателя может зародиться вопрос, — да чем же это объясняется? Само собою, объяснения этому следует искать в личном составе, в порядке его набора.
   Посольство прибыло из России. Во главе его стоял Иоффе. При нем были его жена и дочь — подросток, лет тринадцати. И, кроме того — личный секретарь по­сла Марья Михайловна Гиршфельд. Человек уже лет около сорока, Иоффе отличался очень мягким и, в сущ­ности, безобидным характером. Но у него была своя тяжелая семейная драма, о которой я упоминаю лишь постольку, поскольку созданная ею коллизия отражалась на его высоком положении посла. Легко поддаваясь посто­роннему влиянию, Иоффе не мог сам разобраться в своих интимных делах и сделать тот или иной решительный шаг. А потому и немудрено, что молоденькая девушка, в сущности и неумная и совсем мало образованная, да к тому же и крайне бестактная, но требовательная и на­пористая, оказалась влиятельным лицом в посольстве, неся скромную должность личного секретаря посла. Таким образом Иоффе все время вращался между двух ог­ней: с одной стороны была его семья, жена и дочь, ко­торую он очень любил, с другой — его секретарь. От­сюда вечные внутри его трения, вечная нервность и насто­роженность, что не могло, конечно, не отражаться и на делах.
   Пользуясь своим влиянием, Марья Михайловна и являлась одним из главных лиц, набиравших личный состав посольства. Но руководилась она не интересом дела, а исключительно личными симпатиями и антипатиями.
   note 69Поэтому среди сотрудниц было немало ее подруг, которые, совершенно не зная дела, пользовались своим влиянием на нее, а через нее и на самого Иоффе. Для того, чтобы подчеркнуть ту роль, которую играли в деле назначения сотрудников симпатии, укажу на то, что в числе служащих находился брат личного секретаря, мальчик лет семнадцати, гимназист, взятый временно, на период вакансии и числившийся чем то в роде атташе. Получал он довольно изрядное для своих «обязанно­стей» жалованье, а именно 800 марок в месяц (Для сравнения приведу, что сам Иоффе а также Меньжинский и я получали по 1.200 марок и столько же получал и личный секретарь. — Автор.). Это была чистейшей воды синекура: юноша этот абсолютно ничего не делал, но он часто напоминал другим, что он брат личного секретаря и через свою сестру поль­зовался тоже известным влиянием на Иоффе.
   Как оно и понятно, разного рода приятельницы личного секретаря в свою очередь протежировали сво­им близким и через M. M. устраивали их на службу в посольство. Естественно, что при таком положении все эти лица, плохо знавшие дело, были хорошо заброни­рованы от меня, и мне лишь в незначительной степени можно было рассчитывать на них, как на работников…
   Упомяну еще об одной синекуре. Выше я говорил о «горничной посла», товарище Тане, латышке, которая получала такое же высокое вознаграждение, как партийная и как близкая наперсница личного секретаря. Девушка эта, как пролетарка по происхождение была даже объектом некоторого заигрывания со стороны Ма­рии Михайловны и таким образом она тоже являлась своеобразным бичем в посольстве. Она ничего note 70не делала, всюду совала свой нос, вечно болтала с находившимися в посольстве для охраны его красноармей­цами, привезенными из России, тоже поголовно латыша­ми и вечно нашептывала разные нелепости Марии Михайловне, а та передавала Иоффе.
   И все эти сотрудники по большей части ничего не делали, получали большое жалованье, слонялись без дела, играя на биллиарде, стоящем в большом зале, в который выходила дверь кабинета Иоффе или подбирая разные песенки на великолепном «Бехштейне», стоя­щем в белом зале посольства… Но, конечно, все они стойко охраняли свои «классовые» интересы, и заставить их что-нибудь делать было нелегкой задачей.

   Мы видели, что деньги, которые были в посоль­стве расходовались совершенно произвольно, и для меня быстро выяснилось, что вся эта публика, считая себя истинными революционерами - победителями, смотрела на народное достояние, как на какую то добычу, по праву принадлежащую им. И в результате каждый урывал себе что мог, перебивая друг у друга и стараясь об­ставить свое существование всеми доступными благами жизни.
   Для подтверждения, приведу один, хотя и мелкий, но яркий пример. Жена Иоффе, которую я очень мало знал, ибо она вечно, по настоящему или дипломатиче­ски в виду создавшегося положения, была больна и почти не выходила из своей комнаты, по совету врача, должна была есть как можно больше фруктов, а по­тому ей ежедневно подавалась в ее комнату ваза с раз­нообразными фруктами. И через некоторое время M. M. потребовала, чтобы и ей в ее комнату подавали бы такую же вазу с фруктами. Напомню, что шла война, и в Германии провизия и особенно деликатесе стоили note 71безумных денег. Нередко M. M. и ее приятельницы тре­бовали поздно вечером от экономки, чтобы им были поданы из хранившихся в погребе запасов разные консервы, вина и устраивала себе угощения, на который приглашались присные, и пиры затягивались до глубо­кой ночи…
   Все служащие пользовались посольской столовой, в которой за очень ничтожное вознаграждение (кажется, пять марок в день) получали утренний кофе, обед и ужин. Несмотря на постоянно повторявшиеся избитые заявления, что теперь, с победой пролетариата, все российские граждане равны и должны довольствоваться равно, у посла был отдельный стол, который готовила особая повариха. Обедал он со своей семьей и присными (Марья Михайловна и ее брат) в своей столовой. И, конечно, его стол отличался изобилием и изыскан­ностью. Как известно, во время войны немецкое госу­дарство регулировало потребление продуктов по карточкам. Для стола посла было установлено усиленное довольствие. Тем не менее, разные продукты гастрономии покупались, как «шлейхандель» (тайная продажа), по баснословно высоким ценам. Красину, Меньжинскому и мне было предложено пользоваться столом у посла, но мы, под благовидным предлогом, отклонили это предложение и питались в общей столовой.
   Взгляд сотрудников на «казну», как нечто при­надлежащее им по праву захвата, естественно, переда­вался и низшему персоналу, т. е., прислуг, набранной уже на месте, в Берлине, из рядов «спартаковцев», как известно, близких к большевикам. И, разумеется, за ними очень ухаживали, что быстро их демо­рализовало. Они создали свою организацию, устраивали сходки, выступали с различными протестами и note 72требованиями, выносили порицания мне и другим лицам, отлынивали от работы, насчитывали себе лишние часы, одним словом, боролись за свои «классовые» интересы. Питались они в посольстве очень хорошо, особенно, если сравнить посольское питание с тем полуголодным и просто голодным существованием, на которое в те годы были обречены все германские граждане. Од­нако, это не мешало им вечно выступать с жалобами, протестами и претензиями, требуя все больше еды, боль­ше жалования и меньше работы.
   Оглядевшись на месте, я в свое время заинтересо­вался и вопросом о низшем персонале. Оказалось, что они получали крайне неравномерное жалованье, почему я, пересмотрев этот вопрос, разбил всю прислугу на категории, уравняв вознаграждение, сообразно должностям: горничные, подгорничные, судомойки и т. д. Некоторым, благодаря этому, вышло увеличение жало­ванья, что вызвало недовольство и протесты со стороны тех, которые остались при старом жалованье. Но осо­бые протесты вызвало другое мое распоряжение. Я узнал, что наша прислуга торгует разными продуктами,.. унося их из посольства. Передал мне это один из чиновников министерства иностранных дел.
   Надо сказать, что работа приходящих служащих обычно заканчивалась ужином, после которого они и уходили домой. Но многие из них под предлогом спешки, отказывались от ужина и уносили домой свою порцию. Но выяснилось, что в этой «порции», которая уносилась в горшках и корзинках, было много и «контрабанды». Уследить за тем, что именно уносилось, было невозможно, а потому я положил этому предел, потребовав, чтобы никто больше ничего не уносил, а чтобы все ужинали в посольстве… Начались жалобы, и note 73притом жалобы в центр партии спартаковцев. Явился представитель спартаковцев, произвел нечто вроде судьбища на собрании низшего персонала. Однако, выслушав мои объяснения, представитель нашел, что я поступил правильно… Но пока это решение было приня­то, я немало натерпелся: в эту склоку низших служащих вмешались все сотрудники до Марьи Михайловны а следовательно и до Иоффе включительно…
   Много было еще и других подобных домашних дрязг, на которые волей - неволей приходилось тратить и драгоценное время и много сил и нервов… Но я со­знательно остановился на этих мелочах, которыми бы­ла полна жизнь посольства, чтобы дать читателю понятие, насколько разлагающее влияние проникало повсюду и ка­кую деморализацию оно вносило.
   В посольстве совсем особняком, хотя и на равном положении с сотрудниками, состояли несколько человек красноармейцев, несших охрану посольства и, в сущности, представлявших собою совершенно ненужный и отягчающий балласт. Но дело в том, что люди, так расточительно относившиеся к казенному имуществу и которым, казалось бы на первый взгляд, все было с полгоря, отличались большой трусливостью, им всюду мерещилась опасность. Я не говорю о Иоффе — он вовсе не трусил и даже подсмеивался над мерами охраны, подчиняясь им лишь по настоянию личного секретаря. Но вскоре Марья Михайловна нашла, что принятых мер для охраны недостаточно. Однажды она пришла ко мне вся взволнованная:
   — Вот, Георгий Александрович, какое письмо получил сегодня Адольф Абрамович!
   Это было нелепое анонимное письмо с note 74неопределенными угрозами, написанное крайне безграмотно. Я невольно усмехнулся.
   — Тут нечего смяться, Георгий Александрович, — запальчиво сказала Марья Михайловна. — Это настоя­щая угроза… Боже, Боже! — патетически продолжала она, — Для Адольфа Абрамовича начинается крестный путь на Голгофу… на Голгофу, на великие страдания!…
   И она поведала мне свою боязнь, что всех нас ждет расправа, и жестокая расправа. Стало ясно, что при всей своей решительности она жестоко трусила, что у нее не было сознания прочности положения, на котором стоят большевики. Напомню читателю, что мною было отмечено это ощущение непрочности позиции уже ранее, при описании моего пребывания в Петербурге…
   Марья Михайловна стала настоятельно просить ме­ня идти вместе с ней к Иоффе, чтобы убедить его в необходимости принять меры предосторожности.
   — Он совершенно не обращает внимания на свою безопасность, — горячо говорила она. — Он, как и все великие люди, пренебрегает всем, отдавая себя всего служению идее!… Я вас прошу, Георгий Александрович, пойдемте вместе к нему…
   Я должен отдать справедливость Иоффе, — он действительно не был трусом и относился к своей судьбе чисто фаталистически.
   — Право, Марья Михайловна, — спокойно сказал он, когда она в моем присутствии стала настаивать на том, что надо придать серьезное значение предупрежде­нию, сделанному анонимным автором, — ну, можно ли придавать значение какому то анонимному письму… Да наконец, ведь, в сущности, нет таких мер, кото­рыми можно было бы обеспечить себя от каких-нибудь попыток… Ну, убьют, так убьют, мы же note 75революционеры и знали, на что идем, когда совершали переворот…
   Но по всему посольству поползла паника. Марья Ми­хайловна — под величайшим секретом — сообщала всем и каждому сенсационную новость. Все до последнего человека смутились, стали даже в стенах посольства настороженно оглядываться, точно враг уже преследовал их… Поползли слухи о подозрительных встречах около самого здания посольства. Словом, все были в тре­воге… Некоторые стали осматривать и чистить свои ре­вольверы, что вносило еще большую панику…
   По настоянию Марьи Михайловны Иоффе обратился в Министерство Иностранных Дел с требованием усилить наружную охрану здания посольства переодетыми полицейскими. Встревожились и немецкие власти, и ко мне для переговоров приехал какой то важный чин полиции. Ознакомившись с анонимным письмом, он толь­ко улыбнулся и сказал: «Ах, какие пустяки… не стоит на них обращать внимания». Тем не менее, по настоянию Марьи Михайловны, он пересмотрел план сигнализации, указал на слабые места и пр. Конечно, и этот визит стал всем известен, и тревога среди товарищей еще больше усилилась…
   Как оно и понятно, все, что творилось в посоль­стве, не было тайной для немецких властей. Конечно, мы были под постоянным наблюдением германской полиции, шпионская часть у которой, как известно, поставлена блестяще, и до нас доходили слухи о том презрении, о том «пфуй», которым немцы реагировали на весь этот кошмарный беспорядок жизни советского посольства, на расхват мебели товарищами, на чрезмерные расходы, оплачиваемые из кассы и пр. Не могу не отметить, что это презрение, правда, скрытое под маской note 76дипломатической любезности, пробивалось и при встречах с представителями Министерства Иностранных Дел. И это презрение и по временам даже отвращение, нет - нет, да проникало и в немецкую печать.
   Кроме красноармейцев, надо упомянуть еще и о дипломатических курьерах, состоявших при посольстве, среди которых были лица, занимавшиеся под прикрытием своей неприкосновенности, провозом и прода­жей разных товаров. Некоторые из них были уличе­ны. Но и служащие посольства широко пользовались услу­гами курьеров для посылки родным и знакомым разного рода предметов. И курьерские вализы все пухли и пухли, что дошло, наконец, до того, что от нас потребовали ограничения их веса.
   При берлинском посольстве, как известно, имеется православная церковь, которая за все время войны бездействовала. Она хранилась в полной неприкосновен­ности со всей своей утварью. Не могу не отметить, что лица, на которых германским правительством были возложены обязанности по хранение всего имущества по­сольства, относились очень внимательно и честно к сво­ей задаче, бережно храня все доверенное им с чисто немецкой педантичностью… И вот, как то, месяца через два по моем прибытии в Берлин, ко мне явился наш вице - консул Г. А. Воронов, сообщивши мне, что к нему обратились бывшие посольские священник и Церковный староста, желающие поговорить со мной по во­просу о храме. Я принял их.
   Они ходатайствовали от имени православной общины в Берлине об открытии храма для богослужения. Я лично отнесся вполне сочув­ственно к этому ходатайству, но в виду царившей у нас во всем неразберихе, не взял на себя окончательное решение этого вопроса и обратился к Иоффе. note 77Оказалось, что наши точки зрения совпали. Он также, как и я, считал, что вопрос этот, в сущности, представляет собою вопрос совести каждого, куда нам, как представителям государства, нечего вмешиваться. Потолковав на эту тему, мы с Иоффе решили, что храм должен быть предоставлен верующим, которые должны при­нять на себя все расходы по содержанию его и пр. В таком духе я и сообщил в письменной форм ответ священнику и старосте, и поручил окончательное оформление вопроса по передачи храма Воронову. Но вскоре мне пришлось переехать из Берлина в Гамбург, где я ушел в новое, весьма сложное дело, о чем ниже, и таким образом, дальнейшая судьба этого вопроса мне неизвестна.

IV


   Как мы видели, в посольстве склонны были вечно впадать в панику из за всего. Скоро для этого пред­ставился весьма основательный повод. В Москве был убит германский посол, граф Мирбах. Убийца (Недавно расстрелянный Блюмкин. — Автор.) успел скрыться. Прежде официального уведомления, мы узна­ли об этом немедленно же из газет. И, по обыкнове­нию, в нашем посольстве пошли разные слухи и догадки и, как спутник их, началась паника. Кто то пустил слух, что убийство посла послужит для немцев основанием прервать с нами дипломатические отношения и что наше посольство будет изгнано из Берлина. Люди сведущие — а таковыми были все, не видящие дальше куриного носа — уверяли, что это уже факт, что герман­ское правительство уже решило это и что изгнания мож­но ждать внезапно… что снова начнется война… В отдельных группах служащих шли оживленные note 78обсуждения на эту тему и — говорю не шутя — некоторые пошли в свои комнаты укладывать чемоданы, чтобы быть готовыми и ничего не забыть.
   Я не буду говорить об этом событии подробно, ибо оно в свое время было описано и освещено в прессе. Но у нас, в нашем посольском муравейнике наша всего боящаяся публика была не на шутку встревожена. Распространились неведомо кем пускаемые в посольстве «достоверные сведения», что германское правитель­ство не сомневается, что граф Мирбах убит самими большевиками, что поэтому все мы будем арестованы в качестве заложников, пока большевики не выдадут физических виновников убийства… Говорили, что Министерством Иностранных Дел уже послана соответствующая нота… Наиболее ретивые говорили, что по­сольство уже окружено… Словом, нелепости, одна дру­гой изумительнее, сменяли друг друга, все усиливая па­нику.

   На другой день была получена официальная нота протеста, составленная в выражениях крайне резких, в таких, с которыми немцы никогда не выступили бы, обращаясь к какой либо иной державе… Нота эта была полна угроз и требований.. Иоффе сам отправился в Министерство Иностранных Дел. Вернулся он отту­да очень расстроенный. Он сообщил мне, что был принят очень сурово, чтобы не сказать, грубо, что говори­ли с ним совершенно недопустимым тоном. Конечно я никому не передавал о сообщении Иоффе, но тем не менее уже через несколько минут всем в посольстве стало известно о том, как был принять Иоффе, и, разумеется, действительность была изобильно приукрашена досужей, панически настроенной фантазией, так что даже скептики стали задумываться над вопросом, note 79не следует ли и в самом деле приняться за укладку чемоданов…
   Были и такие, которые начали приготовлять к укладке канцелярские бумаги… День и ночь работал прямой провод. Иоффе поминутно вызывали из Москвы и он часами не отходил от аппарата, беседуя с Комиссариатом Иностранных Дел. И, конечно, об этих беседах тоже циркулировали слухи и слухи, один нелепее другого. Одно было несомненно, что и там, т. е., в советском правительстве, царила по этому по­воду паника, что и проявлялось в ряде, отменявших одно другое, распоряжениях и указаниях. Иоффе лич­но, как я отметил, человек, не поддающийся панике и всегда во все трудные минуты не терявший головы, го­воря со мной об этих переговорах с центром, пре­зрительно заметил:
   — Они там совершенно потеряли голову… Вот смотрите, — и он дал мне прочесть телеграфную лен­ту своих переговоров по аппарату Юза… Было ясно, что у нас в центре царила полная растерянность.
   Советское правительство отвечало на грубые про­тесты германского правительства в самом угодливом тоне, обещая в ударном порядке расследовать дело и расправиться с виновными, примерно их наказав. Но дело с расследованием шло плохо. Виновники не открывались. Тем не менее, советское правительство, чтобы умилостивить немцев, решило принести в жерт­ву молоху гекатомбы… Говорю об этом со слов покойного Красина, который вскоре приехал в Берлин и который с возмущением мне рассказывал наедине, в свою очередь со слов Ленина, что для удовлетворения требования немцев, советское правительство решило обрушиться в сторону наименьшего сопротивления и, выхватив из числа арестованных левых эсеров note 80несколько десятков человек, якобы, причастных к убийству Мирбаха, казнить их…
   — И хотя, — говорил мне Красин с глубоким отвращением, — я хорошо знаю Ленина, но такого глубокого и жестокого цинизма я в нем не подозревал… Рассказывая мне об этом предполагаемом выходе из положения, он с улыбочкой, заметь, с улыбочкой прибавил: «словом, мы произведем среди товарищей эсеров внутренний заем … и таким образом, и невинность соблюдем и капитал приобретем»…
   В этот свой приезд Красин неоднократно в разговорах со мной, точно не имея сил отделаться от тяжелого кошмарного впечатления, возвращался к этому вопросу и несколько раз повторял мне эти слова Лени­на. Затем уже, много лет спустя, в Лондоне, Красин как то вновь возвратился в одном разговоре со мной о Ленине, к этому факту, почему он и врезался в мою память острым клином. И, если бы я не помнил во всех деталях этот разговор с Красиным, если бы и теперь, через несколько лет предо мной не вставали его глаза, в которые я в упор смотрел в то время, как он, повторяю, с глубоким отвращением передавал мне эти подробности, я не решился бы привести их здесь… Я знал Ленина. Знал, что он не был инсти­туткой… Помню, как однажды в Брюсселе в разговоре со мной он заметил: «Да, Георгий Александрович, политига ггязное (он несколько картавил) дело». Но повторяю, я не могу и до сих пор отделаться от чув­ства какого то холодного ужаса, вспоминая рассказ Кра­сина… И мне вспоминается, что Ленин уже задолго до смерти страдал прогрессивным параличом, и невольно думается, уж не было ли это просто спорадическое проявление симптомов его болезни…
   note 81Если, как мы видели, убийство Мирбаха повлекло за собою такую паническую тревогу среди посольских служащих, то другое событие, разыгравшееся довольно скоро вслед за ним, уже окончательно ошеломило их. Оно вызвало самый неприкрытый страх за самих себя, за свою жизнь. Им, очевидно, уже померещился призрак суровой расправы (Эта вечная тревога и ожидание расправы были явлением перманентным, и не только среди мелких служащих, но — что особенно стоит подчеркнуть и отметить — также и у весь­ма ответственных деятелей советского правительства. Я при­веду беседу с одним близким мне товарищем к приятелем, стоявшим и сейчас стоящим на весьма высоком посту. Беседа эта имела место в Берлине. К сожалению, в силу серьезных причин, не могу привести имени этого товарища, кстати сказать, человека глубоко честного… Мы с ним часто беседовали в Берлине. Как то раз, пораженный его крайне болезненным видом, я сказал ему: — Да вам следовало бы уехать отсюда полечиться в какую-нибудь санаторию… — Нет, Георгий Александрович, — грустно ответил он мне. — Нельзя мне ухать, мне надо ждать своей судьбы… решения своей участи… и это будет скоро… — Бог знает, что вы говорите, — сказал я, — какие то загадки… «ждать своей участи»… какой участи? — Какой участи? — повторил он мой вопрос. — Наша участь такая: нам будет отпущено столько воздуха, сколько требуется для одного че­ловека… — Ничего не понимаю, — возразил я. — Все какие то загадки…
   В продолжение всего этого разговора он ходил по комнате. Но тут он вдруг остановился, подошел ко мне и, слабо и жалко улыбаясь, в упор глядя на меня, многозначительно и резко провел рукой себе по горлу, слегка высунув язык, и сказал: — Вот наша участь… — Не пони­маю, — проговорил я в недоумении. — Все не понимаете? — спросил он. — Я говорю, нам будет отпущено столько воздуха, сколько требуется для человеческого тела…. для повешенного… Теперь понимаете?… Да, нас ждет виселица… И мне и вообще нам, нам нельзя уехать. Но вам, милый Георгий Александрович, вам следует уехать, и как можно скорее расстаться с нами… мы обречены и должны тянуть до последней возможности… Ведь, конечно, наша попытка окон­чится провалом, и нас ждет суровая расправа… Это Немезида…. Мы заварили кашу и нам же следует ее расхлебы­вать… А вы имеете право избежать этой расправы… уезжайте….
   И примерно через год, уже в Москве, тот же мой товарищи, занимавший еще более высокий пост, опять воз­вратился к этой теме и снова стал уговаривать меня воспользоваться случаем и отойти от советского правительства, чтобы не делить с ним его участи… И он снова повторил свою метафору о «количестве воздуха»… Разговор этот происходил в Москве в то время, когда Деникин, успешно наступая, был уже под Тулой, и когда все советские деятели от великих до малых трепетали и, не скрывая своей пани­ки, говорили о расстрелах и виселицах. — Автор.)…
   Я говорю о покушении на жизнь Ленина… Известие это пришло к нам поздно вечером по телеграфу. Я живо помню, как это было. Я спускался из своего помещения, чтобы пойти к прямому проводу. Навстречу мне попалось несколько совершенно растерянных сотрудников.
   — Георгий Александрович, — сказал один из них, — вы знаете… Ленин или убит или тяжело ранен…
   note 82 Я остановился, пораженный этой неожиданной ново­стью. Ко мне подошел секретарь консульства, Ландау. Лицо его было искажено выражением самого неподдельного животного страха, губы и руки его дрожали и всего его подергивало.
   — Да, Георгий Александрович, — едва выговорил он, — теперь нам конец… всех нас перебьют…
   Это была первая телеграмма, очень краткая, с сообщением о том, что Ленин ранен какой то женщи­ной, Дорой Каплан… И вот все сразу заволновались, не просто заволновались, а заметались в каком то бессмысленном ужасе, С некоторыми сотрудницами note 83сделалась истерика… Не взирая на явное искажение полученных извести, все стали говорить не о ранении, а об убийстве. Все мои попытки уговорить и урезонить мечущихся в страхе сотрудников, были тщетны. Они сбивались в беспорядочные кучки, жестикулировали, быстро и нервно перебрасывались словами, убегали, сно­ва возвращались и уже, не сдерживаемые ничем, гово­рили: «Что с нами будет… всех нас перебьют… конец всему»…
   Особенно волновались и приходили в отчаяние, к моему удивлению, наши красноармейцы, латыши. Один из них сказал, обращаясь ко мне Ну, уж те­перь нам, латышам, не сдобровать… за нас, за первых примутся…
   Не знаю уж, как это стало известно в Министерстве Иностранных Дел, но мне оттуда позвонили по телефону с тревожным запросом, правда ли, что Ленин убит. Я ответил, сообщив содержание теле­граммы…
   Вся эта паника улеглась и тревога сменилась ликованием, животным ликованием за свою шкуру, когда последующие телеграммы принесли подробности покушения и всем стало ясно, что рана, нанесенная Ленину, не опасна.

V


   Все официальные отношения нашего посольства с германским правительством шли, согласно установлен­ному порядку, через Министерство Иностранных Дел. И надо отдать справедливость этому министерству, что в общем, чисто с внешней стороны, оно относилось к посольству корректно. Тем не менее, часто прорывались note 84какие то нотки с его стороны, говоривши о плохо скрытом презрении, что сказывалось, в сущности, в мелочах. Так те из наших сотрудников, которым при­ходилось лично являться в Министерство Иностранных Дел за какими-нибудь справками, часто жаловались, что с ними мало церемонятся, заставляют подолгу ждать, иногда говорят с ними с плохо скрываемым презрением или резко и нетерпеливо и пр. И это было понятно: служащие министерства Иностранных Дел от­носились, в сущности, к большевицкому правитель­ству вполне отрицательно, как к чему то чуждому дипломатических традиций и обычаев, как к явлению, хотя и навязанному им политическими условиями мо­мента, но во всяком случае не укладывавшемуся в обычные установленные рамки. Им, этим дипломатам, воспитанным в немецкой государственной школе, где они и усвоили все необходимые, твердо отстоявшиеся приемы, все поведение наших товарищей, их внешний вид, манеры, приемы при объяснениях, казались дикими, и они не могли подчас невольно не подчеркнуть своего истинного отношения к этим дипломатам новой формации… Словом, грубо говоря, они относились к нам, как к низшей расе…
   Когда я приехав в Берлин, спросил Иоффе, кому из министерства Иностранных дел я должен сделать визиты, то не только Иоффе, но даже и Красин ответил мне со смехом, заявив, что не следует соз­давать прецедента, ибо никто из находящихся в по­сольстве никаких визитов не делал, все вновь прибывающие тоже игнорируют этот обычай, а потому-де мои визиты только подчеркнули бы то, чего не следует подчеркивать.
   Конечно, по положению первого секретаря note 85посольства, мне должно было выступать и в роли дипломати­ческой. И, признаться, когда мне в первый раз приш­лось выступить в качестве дипломата, я чувствовал известное смущение. Но, прежде чем говорить об этом, скажу два-три слова о том, как наш наркоминдел предъявлял свои протесты и требования к германско­му правительству через наше посольство.
   Выше мне приходилось уже несколько раз упо­минать, что в самой среде советского правительства царили, как обычное явление, встревоженность и нерв­ность по всякому поводу, что сказывалось даже в самом тоне предъявляемых нам центром поручений. Эта нервность стала с особенной силой проявляться со времени замены Чичериным Троцкого на посту народного комиссара Иностранных Дел. Приведу пример та­кого запроса к нам.
   Речь шла об одном пограничном инциденте. Не­смотря на подписанный с немцами мир, в пограничной полосе, в так называемой нейтральной зоне, довольно часто происходили вооруженные столкновения. Данный случай представлял собой именно такого рода инцидент, но, сравнительно, крупного размера: какой то немецкий офицер, командующий значительным отрядом, в который входила и артиллерия, перейдя нейтральную зону, напал на несколько прилежащих к ней сел и де­ревень, отобрал скот и продовольствие и предъявил ряд требований о предоставлении ему еще разных продуктов и фуража. На протесты нашей воинской части, несшей охрану в данной полосе, потребовавшей удаления немцев и возврата взятого, немецкий офицер ответил в ультимативной форме, что при неисполнении его требований в 24 часа, он перейдет в наступление. Он закрепился на этой позиции, взял еще и заложников note 86 из местных жителей. Наш, очень слабый численно отряд не мог дать немцам надлежащего отпора и срочно уведомил наше правительство о случившемся, об­ратившись в то же время за помощью к начальникам соседних с ним частей. Слов нет, этот случай требовал быстрого и энергичного отпора. Но, сообщая об этом инциденте нам, Чичерин испещрил свою телеграмму выражениями, говорившими о несомненной рас­терянности и нервности и часто повторявшимися требованиями «прекратить разгорающийся пожар, чреватый…», «обратить внимание германского правительства на…», «энергично в ударном порядке протестовать против этого нового нарушения элементарных основ международного права» и т. д., добавляя к этому ряд совер­шенно ненужных ламентаций…
   Телеграмма эта пришла в отсутствие Иоффе, кото­рый должен был возвратиться часа через три-четы­ре. Поэтому, в виду спешности дела я немедленно же отправился в министерство иностранных дел для протеста. Я успел тщательно одеться и, явившись в ми­нистерство, послал свою карточку тайному советнику Надольному, ведавшему дела, относившиеся к России. Курьер, толстый и солидный господин в вицмундирном фраке, взглянув на мою карточку и окинув меня быстрым и привычным взглядом, низко покло­нился мне и торопливо пошел докладывать. Он вскоре возвратился, сказав, что «господин тайный советник просит господина первого секретаря посольства пожаловать». Он побежал вперед и открыл мне дверь кабинета Надольного, который, поднявшись из-за стола, любезно приветствовал меня на русском языке. Я пред­ставился.
   Мы перекинулись несколькими ничего незначащими словами взаимных приветствий…
   note 87— Сегодня, господин тайный советник, — начал я, переходя к цели моего визита, — я делаю свой пер­вый шаг на пути моего дипломатического поприща…
   Я заметил по глазам Надольного, что о приграничном инциденте ему уже известно (напомню, что все наши телеграфные сношения перлюстрировались). Я заявил протест. Он стал отделываться разными «отписочного» характера любезными заявлениями: он примет-де меры, все-де уладится, наведет справки и пр. Я настаивал на том, чтобы ввиду срочности этого дела и серьезности его он сейчас же, при мне сообщил соответствующему военному начальству и потребовал бы категорического приказа зарвавшемуся немецкому офи­церу возвратить заложников, скот и пр., отойти от нашей границы и наказания его. После долгих препирательств, Надольный тут же исполнил мое требование: инцидент был исчерпан, офицер понес наказание.
   И вслед за тем мне часто приходилось встречать­ся с Надольным и между нами установились очень приличные отношения, не переходившие, конечно, известных официальных границ (Это не помешало Надольному впоследствии, как увидит читатель из дальнейшего, дать распоряжение о моем аресте, заключении меня в тюрьму и долго мучить меня… — Автор.) Однако, мне вспоминается, как однажды Надольного, что называется, прорвало. Дела немцев на войне шли все хуже и хуже. На голову их падали одна за другой все боле тяжкие неудачи. Внутри страны становилось все тяжелее, недоедание все острее выявляло себя. Наряду с этим наблюдалось и начало падения дисциплины в войсках. Помню, мне стало из­вестно из очень осведомленного источника, что в самом Берлин, по полицейским сведениям, note 88 насчитывалось до 60.000 дезертиров. Полиция всюду выискивала их и арестовывала, производя по ночам целые облавы по кварталам. И вот однажды, придя к Надольному по какому то делу (в этот день известия с фронта были очень тревожные), я застал его в большом волнении, которого он, против обыкновения, не мог скрыть.
   — Снова поражение!… непоправимое поражение… Вы читали?
   Я подтвердил и сделал какой то сочувственный жест.
   — Ну, так знайте — пророчески заметил он в сильном волнении — мы будем в конец разбиты… Мы катимся в пропасть… Германия, великая Германия гибнет! И наши враги, в конце концов, будут в Берлине… О, — с нескрываемым ужасом и ненавистью прибавил он, — она нас в порошок сотрет эта антанта и всех нас, да, всех нас поголовно перебьют… Да, перебьют, перережут, — почти истерически повторил он несколько раз. — Мы и так уже все голодаем… Если бы вы знали, как мы питаемся, мы, немцы… это ужас… Вы, конечно, не знаете этого… вы счастливцы, вы получаете усиленные дипломатические выдачи… А мы, немцы, мы уже едва дышим со своими семьями…
   Это был единственный случай, что его прорвало и он говорил со мной так откровенно из глубины сво­ей наболевшей немецкой души…
   Между тем Иоффе решил последовать определен­ной традиции и попытался наладить встречи на нейтральной почве между работниками мин-ва ин. дел и нашего по­сольства. С этой целью он устроил дипломатический обед… Однако, повод он избрал очень неудачный —-чествование благополучного окончания переговоров по поводу платежей в согласии с брестлитовским note 89договором ( см. стр. 54 настоящих воспоминаний).
   Должен сказать, что пункт этот и связанные с ним платежи меня глубоко возмущали, почему я и не хотел участво­вать в переговорах, приведших Россию к тому, что Россия обязалась уплатить и, как известно и уплатила немцам шесть миллиардов золотых марок…
   Я обратил внимание Иоффе на то, что по моему нам неприлично устраивать по этому поводу торжество, что это зазорно праздновать свое собственное поражение. Но беседа наша происходила в присутствии личного секре­таря, настаивавшего на придании этому первому нашему дипломатическому обеду именно такого характера. С вмешательством этого влиятельного лица мне было не под силу бороться. Я хотел, было, хотя бы выговорить для себя право не участвовать в этом обеде, как я не участвовал и в переговорах. Но Иоффе заметил, совер­шенно официально, что он настаивает на моем участии и считает, что мое отсутствие, как второго лица в посольстве, явилось бы демонстрацией, которая не прошла бы незамеченной и вызвала бы толки и пересуды… Приш­лось подчиниться…
   Обед этот вызвал целый переполох, и мне пришлось до некоторой степени быть церемониймейстером: я посоветовал Иоффе заказать себе смокинг, указал ему какой галстух надо одеть (по совету M. M., он хотел одеть длинный цветной галстух…). Были при­глашены во главе с фон Гинце все высшие чины министерства иностранных дел, а также банкир Мендельсон, Штреземан и др. Не знаю, уж как это вышло, но только было решено, без моего участия, что личный секретарь не будет присутствовать на этом обеде. Гости оказали должное внимание роскошному обеду, сер­вированному в великолепном белом зале посольства.
   note 90Все прошло гладко и чинно. Но за кулисами шло безобразие. Младшие служащие, в том числе и латыши красно­армейцы не были приглашены на обед и ворчали, нахо­дя, что это нарушает равенство… Сбившись в соседней с белым залом комнате, они выражали свой протест, переругивались… А красноармейцы подкарауливали, ког­да выносили остатки на блюдах и руками хватали прямо с блюд куски, к ужасу приглашенных на этот слу­чай немецких официантов…
   Вскоре после этого обеда Иоффе как то, с жал­кой улыбкой, спросил меня, как я отношусь к тому, чтобы пригласить опять гостей, но уже на «файв-о-клок».
   — Первый наш обед прошел так удачно… хорошо было бы повторить встречу с чиновниками мини­стерства… Это закрепляет отношения… И я думаю (вот здесь то и была зарыта собака), что в этом чаепитии и Марья Михайловна, как мой личный секретарь, должна принять участие… Ведь помимо всего, что ни говорите, а присутствие женщины действует как то смягчающе…
   Состоялся и торжественный "файв-о-клок" с участием Марьи Михайловны.
   Повторяю, она вмешивалась всюду. Так, помню, од­нажды к Иоффе приехал министр иностранных дел фон Гинце, если не ошибаюсь для того, чтобы условить­ся о деталях и порядке передачи упомянутых выше шести миллиардов марок германскому правительству. Я был приглашен Иоффе принять участие в этом обсуждении, при котором присутствовала и Марья Михайловна. И она не ограничивалась ролью простой слушательницы, а все время вмешивалась в разговоры, давала советы, делала указания. Нетрудно было заметить, что Гинце это вмешательство было неприятно и даже вызывало note 91недоумение.
   Но, хорошо воспитанный, он проявлял свое не­довольство только тем, что, выслушивая с любезной улыбкой замечания Марьи Михайловны, не всегда отвечал на ее, по большей части, нелепые и не идущие к делу реплики…
   Наше посольство, естественно, находилось в связи с различными политическими группами, с которыми Иоффе постоянно вел какие то переговоры и представи­тели которых вечно торчали у него на обедах и завтраках. Я мало с ними встречался. Из лиц, бывавших в посольстве, я часто видался с Карлом Каутским и его женой, Луизой Каутской. С ними у меня установи­лись простые отношения. Сперва Каутский очень сочувственно относился к советскому строю, но, как он всегда оговаривался, только как к крупному и интерес­ному опыту. Однако, как то постепенно, он стал от­падать от нашего посольства, визиты его становились все рже и, отмечу здесь же, в дальнейшем он стал на вполне отрицательную точку зрения… Бывали в посольстве и представители «независимой социалистической партии», как Ледебур, Гаазе, Оскар Кон и др. Мне мало приходилось встречаться с ними, так как у меня слишком много было неотложного дела, в которое я ушел с головой. Впрочем, по текущим делам мне часто приходилось видаться и говорить с Оскаром Коном, который состоял при посольстве в качестве юрисконсульта, и с ним у меня установились недурные отношения. Но замечу кстати, позицию своей партии Кон, по-видимому, знал слабо, ибо часто при наших мимолетных с ним спорах он, не приводя возражений по существу, говорил: «Надо, чтобы вы об этом поговорили с Гаазе, он ответил бы вам на этот вопрос отчетливо…»
   note 92Занятия Кона, как нашего юрисконсульта, своди­лись, главным образом, к разным вопросам в свя­зи с положением наших военнопленных, продолжавших томиться в концентрационных лагерях и обра­щавшихся к нам с разными просьбами, жалобами и пр. Некоторых из них, по нашему требованию, германские власти освобождали из плена. Вопросы о военно­пленных были у нас выделены в особый отдел, которым заведывал некто товарищ Симков, состоявший на должности атташе. Простой рабочий, старый партиец, но малообразованный и некультурный, он при своих сношениях с германскими властями вечно делал массу промахов и бестактностей. Я его мало знал, но, кажется, он был недурной человек, хотя совсем не соответствовал своему весьма дипломатическому назначению. У него вечно выходили недоразумения с немецкими властями, и мне и Иоффе приходилось вмешиваться, чтобы сглаживать эти трения. Но вскоре его сменило на этом посту новое лицо.
   В день нашего первого дипломатического обеда, часов около пяти-шести вечера, явился конвойный солдат с разносной книгой и каким то военнопленным, которого он мне и сдал под расписку. Это был Виктор Леонтьевич Коп. Еще до меня посольство настоя­тельно требовало его освобождения для включения его в состав служащих посольства. Дело это затянулось, пе­реписка расширялась, и Иоффе очень нервничал, нередко сам писал довольно резкие письма и возмущался, что Коп все томится в плену. И как то он объяснил мне, почему он принимает так близко к сердцу это дело:
   — Ведь Коп, — сказал он, — мой старый това­рищ и друг еще с тех пор, когда я тоже был note 93меньшевиком. Он и сейчас меньшевик. Но он очень дельный человек, широко и многосторонне образован­ный. И я, и моя жена Берта Ильинишна, мы с ним большие друзья, жена с детских лет.
   Его необходимо из­влечь из плена: я мечтаю заменить им Симкова, кото­рый совсем не на месте…
   Вот этот самый Коп и стоял предо мною, уста­лый от долгого переезда из лагеря, в рваной, грязной форме русского солдата. Я принял его, любезно приветствуя и сообщил, что сегодня у нас дипломатический обед, что Иоффе готовится к нему.
   — Нет, товарищ, — отвечал Коп, — я не хочу ему сегодня мешать. Я так измучен и устал. Мне бы только чего-нибудь поесть и сейчас же лечь, я так давно не спал на культурной кровати. Может быть, у вас найдется уголок, где бы я мог приткнуться…
   На другой день Иоффе сказал мне, что теперь обя­занности по делам военнопленных будет вести Коп и что Симков возвращается в Россию. И он добавил, что для придания Копу большей авторитетности в глазах немцев он получает звание советника посоль­ства.
   — Не подумайте, Георгий Александрович, — заметил Иоффе, — что это назначение в пику вам. Нет, он будет советником посольства только по названию, и все остается по старому, вы остаетесь моим заместителем, а он будет ведать только дела военнопленных…
   Скажу правду, мне это было совершенно безраз­лично, и я поспешил успокоить Иоффе, сказав, что с радостью введу Копа в курс его дела. Немного спустя ко мне пришел Коп с просьбой «занять» ему какой-нибудь костюм: он хочет сейчас же вступить в исполнение своих обязанностей.
   note 94— А в этом костюме — и он указал на свою истерзанную солдатскую форму, — неловко перед слу­жащими.
   Я исполнил его просьбу, а затем ввел его в дела.
   Назначение Копа, этого ярого меньшевика, вызвало целую бурю негодования в центре, откуда на Иоффе по­сыпались, как из рога изобилия, упреки и выговоры и в письменной форме и по прямому проводу, требования дезавуирования его и пр. Но Иоффе энергично отгрызался и даже раз, вызванный к прямому проводу самим Лениным, на его замечания и негодование, категорически отказался дезавуировать Копа и даже поставил вопрос об отставке.
   — Ах, я ничего не понимаю, — жаловался Коп, — чего им так дался мой меньшевизм… Ведь о моем значении, как меньшевика, не может быть и речи: мы все социалисты и коммунистический идеал нам также дорог, как и самым ортодоксальным большевикам. А кроме того, у меня многое пересмотрено, многое отбро­шено, и я, подобно товарищам, как Троцкий. Чичерин, Иоффе теперь уже от многого отказался из своего прежнего дореволюционного кредо. Мне хотелось бы, Георгий Александрович, попросить вас, не можете ли вы, когда Красин будет здесь (Красин собирался опять приехать), попросить его вмешаться в эту склоку: он ведь пользуется большим влиянием даже у Ленина…
   Когда приехал Красин, я заговорил с ним о Копе. К моему удивлению, Красин, весьма терпимо относившийся к людям, ответил мне с нескрываемым недовольством:
   — Не буду я путаться в его дела, пусть Иоффе, сделавший эту совершенно недопустимую бестактность, note 95сам и вылезает… Да ты то чего просишь за него? Что ты его и раньше знал?
   — Не имел ни малейшего представления о нем — отвечал я. — Я только теперь познакомился с ним. Человек он дельный и вполне на своем месте… хотя мне лично кажется, что он изрядный оппортунист…
   — Ага, видишь… ну вот и я нисколько не верю в искренность его перевоплощения… Нет, я не стану пу­таться в это дело…
   Постепенно все улеглось. С фактом назначения Ко­па примирились. Он энергично работал. Вошел и охот­но и притом вплотную вошел во внутренние дела по­сольства и стал плавать среди всяких подводных течений в них, как рыба в воде. Он был со всеми хорош: и с Иоффе, и с его женой, и с M. M., что не ме­шало ему на стороне поругивать своего друга и его личного секретаря. Словом, он оказался человеком впол­не подходящим и по своей трудоспособности и по умению со всеми ладить. Он со всеми держал себя очень угодливо, чисто по молчалински, и тогда ничто не предвещало, что он расцветет таким пышным цветом. Лично мне он быстро опротивел, и я с ним держал­ся лишь чисто официально - товарищески… Впрочем, в дальнейшем мне еще придется возвратиться к Копу, в той части, где я говорю о моей службе в Ревеле… А пока возвращаюсь к вопросу о лицах, бывавших в посольстве.
   Помимо представителей разных партии, около нас терлись и разного рода посредники, лица старавшиеся ло­вить рыбку в мутной воде, разные авантюристы, предлагавшие свои услуги по всяким делам.
   Так мне вспоминается один из таких темных посредников, некто Л-к, таинственно приходивший в note 96посольство и ведший переговоры с Иоффе от имени Штреземана, главы популистов, не занимавшего в то время никакого официального положения, но пользовавшегося в сферах большим влиянием. Этот Л-к вечно говорил о своих близких отношениях со Штреземаном и о своем влиянии на него. Так, когда речь за­шла об освобождении захваченного татарами Баку, он чего то маклерил, бегал постоянно к нам, уверяя нас, что Штреземан, пользуясь своим влиянием на правительство, устроит это дело и Баку будет освобожден… И народные деньги таяли…
   Среди таких темных посредников мне приходит­ся отметить крупную и стильную фигуру Парвуса, бывшего известного революционера, нажившего во время вой­ны разными темными спекуляциями колоссальное состояние…

VI


   Первый момент появления Парвуса на нашем горизонте прошел для меня незамеченным, и узнал я о нем случайно от В. Р. Меньжинского, который однаж­ды, беседуя со мной по душам, сообщил мне, что на­ходится в большом затруднении из-за вопроса о покупке для надобностей петербургской промышлен­ности ста тысяч тонн угля, который необходимо ку­пить, ибо иначе петербургская индустрия станет. И он рассказал мне, что на него, как на консула (торговых заграничных аппаратов еще не существовало), возло­жено ведение переговоров с германским правительством об этой сделке. Оказалось, что дело это тянется уже давно путем переписки и стоит на мертвой точке. Далее выяснилось, что тут орудует Парвус в каче­стве посредника между германским правительством и нами и что за свое участие он поставил требование note 97уплатить ему не более, не менее, как пять процентов с суммы всей сделки.
   Парвус, насколько я помню, лично не появлялся. У него в посольстве были связи в лице ему близких: Ганецкого (Фюрстенберг), часто наезжавшего в Берлин, и Ландау, секретаря генерального консульства. Оба они, по существу дела, и являлись посредниками между ним и посольством. Все это показалось мне очень подозрительным… Сообщив мне об этом, Меньжинский, после моих нескольких замечаний и вопросов, сказал:
   — Право, Георгий Александрович, вам следует взять это дело на себя. Ведь ни Иоффе, ни я понятия не имеем о такого рода делах… А вы, по аттестации Воров­ского «ловкий спекулянт», — добродушно пошутил он, — ну, вам и книги в руки. А то мы путаемся да путаем­ся и топчемся на одном месте. Время же идет. Нужно поспешить отправить уголь еще в эту навигацию, пока можно проникнуть в петербургский порт и выйти из него. А теперь уже начало сентября.
   Меньжинский позвал Ландау и попросил его из­ложить нам подробно сущность дела. Тот, не скрывая своего недовольства тем, что Меньжинский вмешивает меня в это дело, заметил:
   — Ведь это дело, как коммерческое, не имеет никакого отношения к посольству. Это дело генераль­ного консульства… Да к тому же все почти окончено…
   Но Меньжинский твердо оборвал его и попросил принести досье и передать его мне. Мы вместе с ним пересмотрели переписку, которая произвела на меня очень неприятное впечатление. Было ясно, что играя на нашей неопытности, Парвус и компания хотели просто обделать выгодное для себя дело, ни с того, ни с сего врезавшись в него. В результате этого нашего разговора note 98Меньжинский и я отправились к Иоффе. Меньжинский изложил ему сущность дела, и Иоффе стал настоятельно просить меня вести это дело совместно с Меньжинским.
   Из переписки было совсем неясно, при чем тут Парвус? Роль его в этом деле казалась совсем не­нужной, так как мы могли вести его непосредственно с Министерством Иностранных Дел. Объяснения Ландау, уже давно занимавшегося этим делом и все время бегавшего к Парвусу, ничего путного не выяснили. Он настойчиво твердил, что без вмешательства Парвуса сделка (Ландау и Фюрстенберг (Ганецкий) были в родственных отношениях с Парвусом. - Автор.) не может состояться, что германское правитель­ство, если и соглашается отпустить нам уголь против компенсации некоторыми товарами, то только потому, что в деле стоит Парвус, имеющий, дескать, громадное влияние… Поэтому я предложил Меньжинскому повидать­ся с самим Парвусом. Мы отправились к нему, и объяснение с ним еще более убедило меня в том, что он является каким то «пришей к кобыле хвост» и что мы можем вполне обойтись без его участия и со­хранить требуемые им 5% комиссионных.
   Мы начали дело непосредственно с Министерством Иностранных Дел. И в результате, примерно, в середине сентября, начались наши переговоры. Министерство Иностранных Дел образовало особое совещание, состо­явшее из представителей самого министерства, Главного Штаба, углепромышленников, пароходства и страхового общества с одной стороны и Меньжинского (от генерального консульства) и меня (от посольства) с дру­гой стороны. Начались наши совещания, происходившие по вечерам, и тянулись около трех недель. Председателем этого совещания был назначен доктор Иоханнес, note 99директор экономического департамента Министерства Иностранных Дел. Я остановлюсь несколько на этих совещаниях.
   — Открывая занятия нашего совещания, — сказал доктор Иоханнес в приветственной речи, — я позво­лю себе заметить, что правительство дружественной нам РСФСР обратилось к нам с просьбой, в виду тех расстройств, которые вызваны войной, уступить ему сто тысяч тонн каменного угля для нужд его промышлен­ности. Германское правительство охотно готово пойти на­встречу удовлетворения этой просьбы, но с своей сто­роны рассчитывает на такое же дружественное отношение и надеется, что взамен угля, правительство РСФСР не откажется дать нам некоторые необходимые продук­ты и товары. Здесь присутствуют представители всех заинтересованных учреждений и я надеюсь, что путем личных переговоров и обмена мнений мы придем к быстрому и благоприятному для обеих сторон решению.
   Затем он представил друг другу всех участников совещания. Знакомясь со мной, офицер Главного Штаба обратился ко мне на чисто русском языке с приветствием и сказал, что он по открытии заседания прочтет список товаров, которые Генеральный штаб желал бы получить от нас взамен угля.
   — О, Россия, несмотря на войну, очень богата медью и каучуком, а также другими нужными нам товарами, как например, асбестом, алюминием, никелем и пр., — заметил он.
   Когда все снова сели, я вынул из портфеля какую то совершенно не относящуюся к делу бумагу и стал ее просматривать. Между тем слово было дано офицеру Главного штаба. Он выразил надежду на то, что Россия поделится с ними продуктами, которые так нужны note 100военному ведомству и которыми она очень богата.
   — Так, — продолжал он, — по имеющимся у нас статистическим данным в России имеются запа­сы: меди в листах в Нижнем-Новгороде — столько то, в Москве — столько то…
   И он стал читать длинный список всего того, что находится в разных пунктах России. Конечно, я не имел ни малейшего представления обо всем этом и испытывал понятное чувство стыда за свою полную неосведомленность и, желая замаскировать ее, я сделал вид, будто слежу по своей бумаге за всеми его указаниями. Маневр мой удался, офицер заметил это и, прервав чтение, обратился ко мне с вопросом:
   — У господина первого секретаря посольства тоже имеются соответствующие данные?
   — Да, — не покраснев ответил я. — Я вот и слежу за вашими сведениями и сверяю их со своими…
   Ознакомив собрание с этими данными, он перешел к перечислению тех требований, которые Главный штаб предъявлял нам. Требования эти были очень вы­соки. У немцев на войне дела шли все хуже и хуже, военных запасов становилось мало, и они рассчитывали получить за уголь — асбест, никель, медь разного ро­да, каучук и пр. и пр., и все в довольно значительном количестве. И мне и Меньжинскому, с которым я обменялся замечаниями, одинаково больно было слушать эти требования, предъявляемые в очень решительном тоне… тоне победителя.
   И вот начались переговоры или, вернее сказать, на­чалась мелочная торговля. Заседания эти происходили по вечерам и заканчивались часов в одиннадцать, после чего мы должны были еще сообщать по прямому проводу в наш центр о достигнутых результатах, о note 101новых требованиях и пр. Оттуда нам давали на другой день ответы, ибо там тоже совещались и обсуждали… Словом, дело было очень канительно. Позволю себе от­метить, что мы с Меньжинским сговорились идти толь­ко на минимум требований, почему и торговались страш­но. Так, помню, Главный штаб требовал, между прочим, сто тонн никеля. Как известно, в военной тех­нике этот металл играет важную роль. Я же в ответ на это требование заявил, что мы можем дать максимум пять тонн… Взаимные настаиванья, взаимные ложные уверения и пр. Взаимное, плохо скрываемое, раздражение, обуславливаемое тем, что и немцам и нам долж­но было спешить: нам из-за навигации, а им из-за войны… Из-за никеля у нас вышло весьма серьезное и длительное несогласие.
   — Господин председатель, — вспылив, заявил офицер, — я вижу, что нам никак не договориться с представителями РСФСР… Я считаю, что предлагать нам какие то пять тонн никеля — просто издевательство… Не лучше ли прекратить наши совещания…
   — Я предлагаю то, что мы можем, — ответил я. — И я нахожу, что употребление таких непарламентских выражений, как «издевательство», едва ли уместно… Что же касается предложения оборвать переговоры, то я не возражаю…
   — Нет, позвольте, господа, — вмешался предсе­датель, — я объявляю перерыв на пять минут… Поговорим частным образом.
   Перерыв. Председатель долго доказывает что то офицеру. Потом обращается ко мне и начинает убеж­дать меня «прибавить». Я отвечаю, что действую по директивам моего правительства и ничего не могу приба­вить. Всё взволнованно беседуют. Ко мне подходит note 102офицер Главного штаба и извиняется за допущенную им резкость в пылу спора.
   — Но, если бы вы знали, — прибавляет он в пояснение, — до чего нам необходим никель и в воз­можно большем количестве…
   — Понимаю, — ответил я. — И вот, если вы не будете вести себя так напористо в ваших требованиях и станете предъявлять их в форме более терпи­мой, я вам прибавлю…
   — Нет, господин секретарь, — перебил он ме­ня, — дело не в том… Мне просто непонятно, чего вы так скупитесь. Ведь вы предлагаете гораздо меньше, чем вам разрешено…
   Напомню, что наши переговоры по прямому проводу перлюстрировались. А у нас в центре были очень за­интересованы этими переговорами и благополучным окончанием их, и притом как можно скорее. И в своем нетерпении и в своей нервности готовы были итти на го­раздо большие уступки. Нас торопили и обо всем без стеснения сообщалось по прямому проводу. Я знал, что все наши беседы с центром были известны немцам и, конечно, это очень затрудняло нашу задачу при переговорах…
   Но так или иначе, 8 Октября переговоры были благополучно закончены, и соглашение по этой первой тор­говой сделке между двумя правительствами непосредствен­но, было подписано. Мы с Меньжинским, несмотря на всю спешность и на все препятствия, выторговали все, что могли, и взамен угля, дали требуемые немцами товары в значительно меньшем количестве, чем нам было раз­решено и рекомендовано центром. И сейчас же встала другая неотложная и спешная задача: отправить уголь с таким рассчетом, чтобы пароходы успели note 103разгрузить и выйти обратно до замерзания нашего порта в Петербурге.
   И уже с самого начала переговоров, в предвидении благополучного их окончания, мы заранее позаботились о необходимых подготовлениях к быстрой отправке угля. По инициативе Меньжинского, Иоффе предложил мне заняться этим делом, которое должно бы­ло быть сосредоточено в Гамбурге, где у нас было на­мечено учредить консульский пункт. И поэтому Иоффе предложил мне занять этот пост и одновременно числиться консулом и для Штетина и Любека, где тоже предполагалось открыть консульские функции, с чем можно было, однако, не спешить…
   Все то, что мне, пришлось пережить в посольстве, все эти дрязги, наушничанья, — все это оставило на мне очень тяжелый след. Я чувствовал себя не ко двору и внутренне рад был уйти из посольской среды. А по­тому, после недолгих размышлений, я согласился… Но тут началась новая, уже внепосольская склока. Не буду подробно останавливаться на ней, коснусь лишь вкратце.
   За время ведения переговоров о покупке угля, в Берлине успели побывать Воровский и Стучко. Это совпа­ло с тем моментом, когда мне было предложено место консула в Гамбурге. Оба они отнеслись отрицательно к этому проекту. Начались новые интриги, новые дрязги. И Воровский, и Стучко, пользуясь своим влиянием в центре, стали энергично противодействовать моему назначению, одновременно нашептывая на меня и самому Иоффе…
   — Скажите, пожалуйста, Георгий Александрович, — обратился ко мне как то Иоффе, предупредив, что его вопрос конфиденциален, — что у вас было с Воровским и Стучко? Почему они так недружелюбно к вам note 104относятся? У меня такое впечатление, точно тут есть что то личное, какие то старые счеты…
   И он сообщил мне довольно подробно о том, что оба эти товарища очень отрицательно относятся к вопро­су о назначении меня консулом… Однако Иоффе, не об­ращая внимания на их наговоры, желал поставить на своем, и успел уже сообщить в центр о своем решении. И туда же с своей стороны писали Воровский и Стучко. От Чичерина пришла телеграмма, в которой он, скло­няясь на их сторону, решительно и в недопустимо резком тоне заявлял, что считает меня совершенно неподходящим для поста консула.
   Заварилась новая каша.
   Я был в курсе всей этой дрязги и обратился к Иоффе с официальным заявлением, что прошу не считать меня кандидатом, что я не хочу всей этой склоки.
   — Ну, нет, Георгий Александрович, — ответил Иоффе, — я на это не согласен… Я им не уступлю, и я не принимаю вашего заявления…
   Меньжинский тоже настаивал, чтобы я не отказы­вался.. Иоффе же счел себя лично задетым и ответил Чичерину в весьма резкой форме. Меньжинский с сво­ей стороны тоже кому то писал и настаивал на моем утверждении… Далее в дело вмешался и Красин, кото­рый был в то время в России и который по прямому проводу настаивал на том, чтобы я и не думал сни­мать своей кандидатуры. Наконец, не помню уж как, в дело был втянут и сам Ленин, ставший на сторону Иоффе, Меньжинского и Красина… В результате была по­лучена новая телеграмма от Чичерина, в которой он соглашался на назначение меня консулом, но лишь вре­менно…
   Тут я решительно запротестовал. Снова резкая note 105телеграмма со стороны Иоффе, в которой он говорил, что в этом факте, факте согласия на назначение меня временно, он не видит ничего иного, как стремление оскорбить меня, и что он категорически протестует против этого незаслуженного оскорбления… В результате получилось полное безотговорочное утверждение, подписанное тем же Чичериным.
   Не могу не отметить, что все поднятые Воровским и Стучко дрязги, произвели на меня удручающее впечатление. Было противно до глубины души… По настоянию моих друзей, Красина и Меньжинского, аргументировавших пользою дела, а также Иоффе, переведшего в сущности, все дело на вопрос своего личного самолюбия, я вынужден был в конце концов согласиться…
   Кстати, упомяну, что в течение этой склоки у меня как то раз произошло объяснение с Воровским. Он пришел ко мне по какому то делу в мой кабинет. Хотя отношения у нас, как я выше говорил, были боле, чем холодные, он не ограничился официальным запросом, а счел нужным сделать мне несколько комплиментов по поводу той позиции, которую я занял в переговорах об угле… В частности, он очень одобрял меня за то, что я повлиял на устранение от дела Парвуса. И еще он выразил свою радость по поводу того, что я буду назначен гамбургским консулом…
   — Полноте, Вацлав Вацлавович, комедию ломать, — резко оборвал я его. — Ведь я же хорошо знаю, как вы относитесь к этому вопросу… хорошо знаю, как вы всячески стараетесь сорвать мое назначение… Меня это мало интересует, но увольте меня от ваших любезностей!..
   Он стал уверять меня, что это неверно, что он ничем не проявлял себя в этом вопросе, наоборот, note 106всячески поддерживал мою кандидатуру перед Иоффе… Меня взорвало от этой новой лжи и я резко оборвал его и сказал, что больше не хочу говорить на эту тему, и попросил его перейти к цели его обращения ко мне, как к секретарю посольства…
   Я перехожу к моим воспоминаниям о работе в Гамбурге. Но, расставаясь с описанием всего пережитого на советской службе, в Берлине, я позволю себе сказать несколько слов от себя лично.
   Как я и обещал в своем обращении к читателю, я пишу только правду, все время стараясь быть строго объективным и описывая действительность, встающую передо мной резко до картинности, не позволять себе выражений возмущения и негодования. А между тем в про­цессе всего того, что мне приходилось переживать, я, жи­вой человек, человек, шедший на службу к большевикам не карьеры ради и не ради наживы, а лишь во имя идеи служения родине, не мог оставаться равнодушным к тому, что происходило вокруг меня… И все это, как оно и понятно читателю, не могло заглушить внутри ме­ня тяжелых сомнений, размышлений и пр.
   Само собою, я относился спокойно к многочисленным личным выпадам против меня, ко всякого рода кляузам, оскорблениям меня, как личности, не желая становиться на одну доску хотя бы с пресловутым лич­ным секретарем посла, которая с назойливостью лип­нущей к лицу мухи, вечно старалась угостить меня ка­кой-нибудь проделкой обывательского характера…
   Но, конечно, это мешало жить и работать. Отнимало много крови и времени. Но я был уже зрелым человеком, знал жизнь и не мог, конечно, не видеть и не сознавать что во всем этом, т. е., в дрязгах и интригах и note 107вообще во всем поведении личного секретаря и находившегося под ее влиянием Иоффе и других сотрудников было, в сущности, много высоко комического. Но пош­лость всегда остается пошлостью, как бы ни философ­ствовать на эту тему. И вот, эта то пошлость, дававшая тон всему, пошлость, покрывавшая своим грязным налетом всю жизнь посольства, представляла собой глубо­кое болото, в котором нередко казалось мне, вот-вот, я захлебнусь… И было так трудно делать вид, что я не замечаю ее, и внешне ничем не реагировать на все эти мелочи, на все выходки, которыми меня старались донять. Но я сдерживался, молчал и лишь в разговорах с моим старым другом
   В. Р. Меньжинским, также видевшим многое в высоко комическом духе, порой отливал свое возмущение и черпал бодрость…
   Но это было еще с полгоря, все то, что было на­правлено лично против меня. Было многое гораздо хуже. В своем пошлом обывательском ослеплении, смешивая все понятия и уже совершенно не отделяя личного от общественного, исключительно думая о себе и о сво­ем маленьком "я", эта публика просто мешала мне ра­ботать, противодействуя всему, что исходило от меня… И тут, конечно, я не мог оставаться спокойным наблюдателем жизни со всеми ее проявлениями, но в интересах моего служения должен был бороться, т. е., при­нимать известное участие в склоке, как это было, например, ну, хотя бы в вопросе о назначении меня в Гамбург консулом.
   Не мог я, разумеется, оставлять без внимания те случаи — а их было миллион, — когда в посольстве творилось что-нибудь явно направленное в ущерб делу. Напомню хотя бы о том, как все, кому было не лень, тратили деньги из государственной казны, на note 108которую, повторяю, вся эта публика даже до образованного, но слабохарактерного Иоффе включительно, смотрела, как на свою собственность, которой можно располагать по своему усмотрению…
   Упомяну также и о том, о чем я не говорил или очень мало говорил до сих пор, а именно, об неудержимом обжорстве моих со­трудников. Явившись по своему положению "нуворишами", дорвавшись до момента, когда они получили возмож­ность, никем и ничем несдерживаемые, "лопать" (да простит мне читатель это совсем нелитературное выражение) сколько угодно и что угодно, и даже как угод­но, они не стеснялись и форменным образом обжира­лись. И, помимо того, что приобреталось за большие день­ги в Берлине, из голодной, уже истощенной России по­стоянно доставлялись дипломатическими курьерами раз­ные pyccкие деликатесы, как икра, балык, колбасы, масло, окорока, консервы… Как ни пошла борьба в этом направлении как ни унижает она человека, но я не мог и здесь не положить предела аппетитам сотруд­ников… И, конечно, это вызвало еще большее озлобление против меня и часто нарушение тех или иных введенных мною ограничительных норм. Упомяну вновь о низшем персонале, состоявшем из немецких граждан, главным образом, спартаковцев, которые, видя, как обжорствуют "господа" и считая себя равными с ними, следовали их примеру… Этот низший персонал, пользуясь внутри посольства неограниченной свободой, вечно устраивал какие то собрания, тратя на них слу­жебные часы и вырабатывая на них какие то новые требования и протесты… Были, например, протесты по по­воду того, что в столовую служащих на десерт пода­вался компот, а им просто сырые фрукты… И здесь шли склоки и дрязги, в которых мне приходилось note 109вечно разбираться и по поводу которых мне приходилось держать ответ перед уполномоченными партии… Но были обстоятельства еще серьезнее.
   Выше я говорил, что посольство было окружено целой сетью посторонних ему лиц. Тут были пред­ставители разных партий, а также и просто — иногда прикрытых партийной принадлежностью — охочие люди, стремившиеся использовать момент и урвать там, где, как они видели, плохо лежит. Эти последние выступа­ли в виде разного рода посредников, говорили о своем влиянии в тех или иных политических партиях, на тех или иных политических деятелей, обещали устроить то или иное дело в интересах России… По заведенному еще до моего прибытия в Берлин порядку, вся эта пестрая публика вела свои переговоры непосред­ственно с Иоффе или личным секретарем посла…
   И народные деньги таяли и тратились зря, обога­щая этих людей.
   Я упомянул об одном из них, которого мне вместе с Меньжинским удалось обезвредить, именно, о Парвусе. Но устранение его вызвало, как я упомя­нул, много личного озлобления против меня…
   И, разумеется, все это вместе взятое, не могло не вы­звать во мне горьких размышлений и тяжелых сомнений. Позволю себе сказать, что, решив идти на советскую службу, я шел на борьбу. И вот, эта борьба раз­вернулась передо мной и поглотила меня всего. Но что это была за борьба! Увы, это была мелкая, пошлая борь­ба с мелкими ничтожными людишками, черпавшими свою силу и энергию в своей первобытной, оголенной от всего высокого, морали и этике…
   Уже в Берлине во мне начали говорить сомнения, note 110не сделал ли я крупную ошибку, пойдя на советскую службу. Уже там мне часто начинало казаться, что вся моя работа бесцельна, что бессмысленны все приносимые мною жертвы, что меня это советское чрево сожрет и поглотит так же, как в лице моих посольских товарищей оно пожирает и уничтожает разные деликатесы. Но жизнь была сильнее размышлений — она тре­бовала, чтобы я не обращал внимания на всю эту пош­лость, которая меня окружала, она втянула меня в свое колесо и вертела мною по своему произволу… И тогда я впервые понял на самом себе, что значить поговорка "коготок увяз"…
   Но во мне все еще тлела какая то надежда, что все, о чем я упоминал, не что иное, как только ряд мелочей, обычных в жизни, что они яв­ляются лишь результатом переходного времени, что борьба с ними и возможна, и необходима, и что она не может не быть плодотворной, и под ее влиянием все это мелкое, ненужное исчезнет, как накипь.
   Хотелось верить, что все эти отрицательные стороны представляют собою следствие ломки старого, ненужного и построй­ки нового необходимого. Хотелось верить, что сознание того, что именно необходимо, проникнет в сознание наших товарищей, и они пойдут по пути настоящего строительства новой жизни, отказавшись от всего утопического…
   И, мучаясь в своих сомнениях, я говорил само­му себе, что за всей этой обывательской пошлостью, за всеми этими перебоями стоит прекрасная и великая и такая чистая Россия, которой должно служить, не щадя себя и не предъявляя ей — даже в своих мыслях — никаких счетов за личные жертвы и лишения, ибо переживаемый великий процесс должен закончиться и закончиться торжеством России и ее великого народа… А note 111в сравнении с этой великой целью таким ничтожным и смешным казалось мне мое маленькое "я"…

VII


   Итак, 8-го октября соглашение о покупке угля у германского правительства было подписано, и 9-го утром я со своим штатом уже выехал в Гамбург. Там на вокзале меня встретили представители пароход­ства и страховых обществ, тоже спешивших с от­правкой угля в Петербург и потому выехавших в Гамбург еще до подписания соглашения. Эти лица все подготовили к моему приезду: заняли помещение для ме­ня в гостинице, а также устроили для меня временно консульское бюро в одном из многочисленных громадных домов, сплошь наполненных пустовавшими, в виду войны, помещениями, специально приспособленными под коммерческие бюро. В одном из них я времен­но устроил свою канцелярию. И таким образом, в тот же день мы могли уже начать работу, материалы для которой были заранее подготовлены этими обоими пред­ставителями. Работа была очень спешная, сложная и нервная. В виду того, что нормальная консульская работа не требует значительного штата служащих, отправка же угля представляла собою явление временное, я огра­ничился очень небольшим личным составом. Он состоял из секретаря консульства, бухгалтера, делопроиз­водителя, помогавшего бухгалтеру на время спешки с отправкой угля, машинистки и агента для торговых поручений.
   Работа закипела. Пароходы спешно грузились и вы­ходили в море и к двадцатым числам октября из note 112разных немецких портов были отправлены все 25 пароходов со ста десятью тысячами тонн угля. А некоторые из этих пароходов, первые, успели уже и возвра­титься обратно (Чтобы не возвращаться больше к этому вопросу, отмечу, забегая несколько вперед, что после того, как наше посольство было изгнано из Берлина, всем вышедшим уже пароходам с углем по радио было дано германским правительством распоряжение возвратиться обратно, что и было ис­полнено. Однако, более половины пароходов успели к этому времени прибыть в Петербург и сдать товар. Но в виду перерыва дипломатических сношений эти пароходы не полу­чили компенсационных товаров и возвратились в Германию без груза. — Автор.).
   Одновременно я открыл также и деятельность кон­сульства во всей его компетенции вплоть до торговых дел. Правда, в последнем отношении работы было ма­ло. За время войны громадный мировой Гамбург нахо­дился в спячке: все было пусто, все стояло, и город и его мировой порт, когда то кипевший жизнью, произ­водили впечатление чего то выморочного…
   Но на меня наш центр, в лице Красина, который в то время уже был народным комиссаром торговли и промышленно­сти, возложил широкие торговые функции, прислав и продолжая присылать мне запросы и спецификации требуемых для России товаров. И, хотя деловая жизнь в Гамбурге замерла, тем не менее изо всех щелей его ползли ко мне разные коммерсанты и спекулянты со всевоз­можными предложениями… Они не скрывали, что, несмот­ря на всю бдительность властей, они успели утаить мно­го товаров, которые они и спешили навязать мне. Боль­шинство этих коммерсантов, как это всегда и бывает в смутные времена, состояло из разных темных личностей. Среди них было немало и представителей рус­ской колонии в Гамбурге.
   note 113В первый же день моего пребывания в Гамбурге я обменялся визитами с президентом сената и некото­рыми другими официальными лицами. Президент сена­та и другие представители его (все больше коммерсанты) не скрывали своей радости по поводу моего приезда: они питали надежды, что благодаря мне, удастся оживить торговую деятельность Гамбурга, и потому были очень предупредительны по отношению ко мне и к моим сотрудникам.
   Конечно, я не мог, по своему положению российского консула, не коснуться и дел наших военнопленных. Они находились в разных, разбросанных около Гам­бурга концентрационных лагерях, и на работах у частных хозяев, к которым они были прикреплены. Положение их было очень тяжелое и именно, русских военнопленных, с которыми обращались очень сурово, совсем не так, как с военнопленными других воевавших с Германией государств… И едва я успел приехать, как военнопленные стали засыпать меня жа­лобами на насилие и пр.
   Иногда они появлялись у меня, получив на то разрешение, с личными просьбами, например, по оформление их браков с женами — немками, с которыми они жили не венчанными, а также по сношению с родными в России и пр.
   Вскоре же по моем прибытии ко мне явился и пред­ставитель русской колонии. Это был молодой человек, который представился мне, как "уполномоченный рус­ской колонии".
   — Правда ли, — нервно и сильно жестикулируя, обратился он ко мне сразу с вопросом, — что вы наз­начены гамбургским консулом?
   Вопрос этот привел меня в понятное недоумение. Тем не менее я ответил ему утвердительно.
   note 114— В таком случае я ничего не понимаю, — сказал он, пожимая плечами. — Вот копия моего письма к послу Иоффе, отправленного ему вскоре после его прибытия в Берлин… Вы видите, что в нем я от имени гамбургской колонии русских приветствую его, как представителя свободной от уз бюрократического пра­вительства России… А дальше я ему пишу, видите, что ко­лония надеется, что при выборе для Гамбурга русского консула, он не пойдет по избитому пути бюрократиче­ской системы назначения официальных представителей свободной России, а примет во внимание кандидатуру то­го лица, которое ему может указать колония из своей среды… И вот я теперь ничего не понимаю, как могли вас назначить?…
   — Позвольте, — спросил я, — а что же вам от­ветил Иоффе?
   — Иоффе? Да вот его ответ, подписанный им самим.
   И он протянул мне бумагу на бланке посольства. В своем ответе в обычных трафаретных выражениях Иоффе благодарил за выраженные симпатии и в заключение писал, что вопрос о назначении консула в Гамбурге еще не поднимался и что пока он ничего по этому поводу не может сказать.
   — А между тем, вот вас уже назначили, — заговорил снова молодой человек. — Не думаю, чтобы наша колония была довольна… мы, верно, будем про­тестовать, тем более, что колония в своем ответе вы­ставила своего кандидата…
   Вся эта дискуссия казалась мне весьма комичной. Однако, сохраняя серьезное выражение лица, я спросил моего протестанта:
   note 115— А кого колония предполагала назначить консулом?..
   Он скромно улыбнулся и ответил:
   — Колония находит, что самым подходящим кандидатом являюсь я… Ну, а теперь мы будем протесто­вать против того, что советское правительство тоже следует бюрократическим методам…
   Впоследствии, ориентировавшись в гамбургских делах, я узнал, что этот господин никаким уполномоченным колонии не был. Он написал письмо Иоффе с приветом от русской колонии, переговорив с не­сколькими знакомыми и заручившись их согласием на то, что он подпишет это приветствие от имени колонии.
   Через несколько дней после этой сцены он снова явился ко мне с предложением разных товаров, причем стал говорить о своей честности, в доказатель­ство чего он представил мне удостоверение одного из гамбургских негоциантов в том, что, работая у него в качеств служащего, он "честно сдал ему все 20.000 мешков из-под хлеба"… Впоследствии этот госпо­дин так мне надоел всякими пустяками, с которыми он обращался, что я распорядился, чтобы его больше ко мне не пускали…
   Далее у меня было много хлопот с передачей мне находившегося на хранении у испанского генерального консула имущества прежнего, царских времен, российского консула… Bсе переговоры шли через сенат, так как Испания не признала нового строя в России. В конце концов имущество было передано не мне лично, а сенату, который передал его уже мне.
   Между тем на политическом горизонте собира­лись грозные для нас тучи… Постепенно в газетах, сперва робко, как бы нащупывая почву, стали note 116появляться какие то недружелюбные для советского правитель­ства выпады, которые, чем дальше, тем больше при­нимали открыто враждебный характер. А к концу ок­тября в прессе началась явная травля. Появились ста­тьи, резкие по форме и содержанию, в которых говори­лось о том, что советское правительство ведет агитацию и пропаганду, и задавался вопрос, доколе же гер­манское правительство будет терпеть у себя эту "кух­ню ведьм" ("хексен-кюхе"), в которой готовится от­рава, угрожающая всему народу?… И всюду поползли слу­хи и слухи. Говорили, что германское правительство, вот-вот, потребует, чтобы русское посольство уехало в Россию…
   Когда мне как то в конце октября пришлось съездить по делам на несколько часов в Берлин, я встретил в посольстве столь знакомую мне картину пол­ной паники. Помимо обычных нелепостей, шли разго­воры о том, что, в виду плохих дел немцев на войне, они собираются просить мира, и поэтому уже заранее хотят заслужить у Антанты и порвать с советской Россией… Говорилось и говорилось… Но я знал уже, какое значение имеют все эти пересуды, имел ясное представление о том, насколько быстро у нас распространяется паника, а потому пошел к Иоффе узнать, в чем дело. Он был, по обыкновению, спокоен, но крайне озабочен, чего он и не скрыл от меня.
   — Да, — сказал он, — заваривается какая то ка­ша.
   Очевидно, откуда то из высших сфер дан сигнал травить нас… Возможно, что слухи о близкой капитуляции немцев основательны, ведь дела их очень плохи, и нет ничего невозможного в том, что они предпримут что-нибудь против нас… Но факт тот, что на Вильгельмштрассе стали со мной как то особенно note 117холодны… Ну, да посмотрим, что будет… Пока рабо­таю, и чуть не каждый день мне приходится бывать на Вильгельмштрассе, и все из-за разных нелепых придирок…
   Поговорил я и с Меньжинским, который тоже ничего веселого мне не сказал…
   В жизни Германии начался какой то перелом. На­чался он незаметно. Но уже чувствовался в воздухе какой то сдвиг, точно что то оборвалось. На лицах прохожих появилось выражение какой то настороженно­сти, какой то нервности. И в то же время жизнь шла как будто обычным своим порядком военной эпохи. Ра­зобраться во всем этом было трудно, ибо ничего осязаемого не было, если не считать, например того, что, несмотря на войну, находившееся до сих пор в полном порядке железнодорожное сообщение, стало давать перебои, в действиях железнодорожных служащих появилась какая то неуверенность, какое то игнорирование строго соблюдаемых обычных правил… И я уехал из Берлина с предчувствием чего то, что надвигается и, вот-вот, надвинется… Какие то тревожные вести шли из Киля…
   Дорогой в Гамбург мне особенно ярко бросилось в глаза, что обычно правильное железнодорожное движение нарушилось. Без всякой видимой причины поезда задерживались на станциях дольше, чем следовало, и я прибыл в Гамбург с опозданием на три часа. По­разило меня и то, что ко мне в купэ вагона первого клас­са на одной из станций вошло несколько солдат с мешками и котомками. Они уселись около меня, успокаивая друг друга, что это, мол, ничего… Правда, пришедший вскоре кондуктор заставил их уйти в вагон note 118третьего класса, но повиновались они очень неохотно и уш­ли, ворча с озлоблением и угрозами…
   Но тревоги тревогами, а дело надо было делать. Я нашел постоянное помещение для консульства (на Колонаденштрассе, 5), переехал туда и мы стали устраи­ваться… Мои сотрудники тоже были встревожены наблюдаемым переломом, но я в беседе с ними всячески успокаивал их, обращая все в шутку. И мы продолжа­ли работать.
   Между тем началась германская революция…
   И (не помню точно), кажется, 5-го ноября утром, около девяти часов мне подали телеграмму. Она была от Меньжинского. Я помню ее хорошо:
   "Завтра восемь часов утра пятого ноября посольство выезжает вPoccию.Было бы хорошо, если бы вы присоединились. Для окончания отчетности по углю вам дана отсрочка восемь дней. Меньжинский".

   Таким образом, подтвердились наихудшие предположения… Конечно, мне было немыслимо присоединить­ся к посольству, так как телеграмма была мне достав­лена лишь на другой день…
   Я немедленно собрал у себя в кабинете всех слу­жащих и объявил им эту новость… Я решил выдать всем сотрудникам при расставании двухмесячный оклад жалования. Один из служащих, именно, бухгалтер, пришел в отчаяние и стал просить меня отпу­стить его немедленно, и он уехал с последним, перед долгим перерывом, поездом, спеша к своей жене в Берлин.
   В тот же день ко мне по телефону обратился сенат с предложением как можно скорее закончить мою отчетность и выехать из Гамбурга…
   note 119

VIII


   Уже за несколько дней до изгнания из Берлина на­шего посольства в Германии началось революционное движение. Началось оно с Киля, где поднялись солдаты и матросы, и, распространяясь все шире и шире, оно разли­лось по всей Германии…
   Я не собираюсь, конечно, подробно описывать не­мецкую революцию и интересующихся отсылаю к об­ширной литературе по этому вопросу. Но придется ко­снуться ее хотя бы лишь постольку, поскольку это нахо­дится в связи с моим пребыванием в Германии в качестве советского генерального консула.
   В тот же день, когда мною была получена телеграмма от Меньжинского, Гамбург охватило волной ре­волюционное движение. Правда, проявление этого, как увидит читатель ниже, было очень своеобразно. Жизнь как бы остановилась, но днем магазины были открыты, дети ходили в школу, повсюду царила тишина. Железная дорога бездействовала, по улицам двигались манифестации, носившие, впрочем, совершенно мирный характер. Быстро конструировался "Совет солдат и матросов", который начал выпускать свои воззвания и пр.

   На стенах расклеивались, к сведению обывателей, извещения о том, что «сегодня с шести часов начинается "полицейштунде" (ldn-knigi, на нем.- «полицейский час») , почему жителям предлагается с этого ча­са и до семи утра не выходить на улицу за исключением крайней необходимости (призыв врача, необходимость в аптеки и т. под.), не зажигать в домах огня или плот­но завешивать окна»… Словом, немцы, привыкшие все и вся регулировать и систематизировать, стремились урегулировать и самое революционное движение. И действи­тельно, по вечерам, сразу же по наступлении "полицейштунде", в разных концах города начиналась note 120правильная перестрелка — народ, солдаты и матросы брали приступом казармы, вокзал, телеграф и прочие общественные здания. А утром вновь открывались магазины, дети с деловитым видом, с сумками, спешили в школы… А в газетах и особых прибавлениях публи­ковались реляции о ночных столкновениях и о завоеваниях революции…
   Прошло несколько дней и все оставалось по старо­му. Железная дорога продолжала бездействовать. Сенат ежедневно обращался ко мне с предложением поспешить с отъездом. Но сложный отчет не был еще закончен, да и помимо того, я просто не мог дви­нуться в путь, ибо поезда не ходили, да и автомобиль­ное сообщение тоже было прервано… Наконец, я получил от сената весьма грозную бумагу, в которой мне категорически, с угрозами, предлагалось немедленно же со всем штатом покинуть пределы Гамбурга. Меня это взорвало, и я позвонил по телефону в сенат и сказал подошедшему к аппарату секретарю, что я очень про­шу дать мне указания о способе передвижения…

   — Мы ничего не можем сказать относительно это­го, господин консул, — отвечал секретарь. — Вы сами видите, что делается в Гамбурге: поезда не ходят, автомобильное движение тоже прервано…

   — Да, но ведь сенат настаивает на моем немедленном отъезде, вот я и прошу указать мне способ осуществления требования сената — сказал я.
   — А это уж, как господину консулу угодно… Словом царила бестолочь во всем. Так, например, несмотря на то, что совет солдат и матросов широковещательно объявил, что принял на себя всю власть по управлению республикой, сенат продолжал существовать и давал распоряжения, часто шедший note 121вразрез с распоряжениями совета… Между тем я и мои сотрудники торопились подготовить все к отъезду, — заканчивали отчетность, приводили в порядок доку­менты и переписку.
   И вот среди этой сумятицы ко мне явилась депутация от совета солдат и матросов, обратившаяся ко мне с целой речью, как представителю советской России, в которой высказывались приветы, сочувствие и симпатии советскому правительству, выражающему - де интересы трудящихся, и в заключение с категорическим и настоятельным предложением от имени немецкого революционного народа, представляемого советом, не уезжать и оставаться на моем посту. И тут же депутация предложила мне сноситься по радиотелеграфу, находя­щемуся в руках совета. Я ответил им приличными случаю словами, указав в заключение, что не знаю ко­го слушаться и показал им грозную бумагу сената.
   Они возмутились и заявили мне, что сенату нечего вмешиваться в это дело, что он собственно уже не существует, что лишь по забывчивости и за недосугом сенат, как правительство, еще не уничтожен формально.
   И депутация вновь настаивала на своем предложении ос­таваться в Гамбурге, прибавив, что сейчас же по возвращении к себе они пришлют мне письменное подтверждение этого предложения. И действительно в тот же день я получил от совета, на его форменном бланке подтверждение с печатями и подписями…
   Я немедленно же составил подробную телеграмму Чичерину, уведомляя его о всех событиях, происшедших со времени изгнания посольства и о предложении совета оставаться на моем посту в качестве представи­теля советской свободной России и просил в срочном порядке указаний и распоряжений. Прошло note 122несколько дней, а ответа не было. Я навел справки в совете, который заверял меня, что мое радио было послано и получение его было подтверждено московской радиостанцией… Я послал после этого еще две или три телеграм­мы Чичерину, настоятельно требуя инструкции, но все они остались без ответа. Разумеется, это ставило меня в самое нелепое положение… И лишь много спустя, воз­вратившись уже в Москву, я от Красина узнал, что мои гамбургские радио были своевременно получены, что совнарком с удовлетворением ознакомился с их содержанием, так же, как и Красин и что он не сомневался, что комиссариат ин. дел снесся со мной по их содержанию, и он очень удивился, когда в дальнейшем узнал, что от меня нет больше известий. Стало ясным, что комиссариат ин. дел сознательно не отвечал мне, и нетрудно было догадаться, что это делалось нарочно с умыслом…
   Я воздержусь от ламентаций на эту тему и лишь позволю себе обратить внимание читателя на то, как личные отношения, т. е. симпатия и антипатия, отражаются в Советской России на делах, имеющих государствен­ное значение… Таким образом, я остался в Гамбурге отрезанным от связи со своим правительством, ко­торое в эту трудную минуту как бы выбросило меня на произвол судьбы… О, эти личные счеты!.. О, эта советская система!..
   И вот предоставленный самому себе, я должен был самостоятельно решать, как мне быть и что де­лать? Совет солдат и матросов относился ко мне с исключительным вниманием, постоянно подчеркивая, что ему надо учиться у нас, т. е. у советских деятелей с их опытом, показавшим миру редкую выдержанность, энергию и пр. Я находился в оживленных отношениях note 123с советом, который часто обращался ко мне за разными указаниями. Сенат вскоре формально был лишен своих полномочий и перестал существовать, как прави­тельство, впрочем ненадолго. Ведь все это происходило в революционный период, когда события шли, что назы­вается, густо и когда один день по содержанию и сумме переживаний соответствовал неделям и месяцам нормального времени…
   Вскоре совет обратился с особым, скажу просто, прекрасным манифестом ко всем военнопленным на французском, английском, итальянском и русском языках. Это было настоящее, неподдельное братское обращение, в котором совет объявлял им, что отныне они свободны, что пали все цепи, они свободно могут ухо­дить из лагерей, свободно возвращаться на родину…
   И вслед за этим манифестом, ко мне в консульство валом повалили измученные и истомленные pyccкие военнопленные за визами на обратный проезд в Poccию. Я не преувеличу, сказав, что у меня бывало в день более тысячи человек, заполнявших все помещение консульства, теснившихся на лестнице и толпившихся на улице перед домом.
   Но тут были не только русские военнопленные, но также и французские, бельгийские, английские, итальянские. У них не было своего предста­вителя и я являлся единственным дипломатическим представителем одной из стран Антанты. Они умоляли дать им визы на возвращение на родину и, каюсь, хотя и в относительно редких случаях, я с явным нарушением компетенции, ставил им визы на проезд в их страны и, к моему удивленно, я узнал, что мои визы принимались всерьез и утверждались немецкими погра­ничными властями… Я и мой малочисленный штат рабо­тали буквально и день и ночь.
   note 124Но тут кстати на помощь мне пришла и местная русская колония. Однажды ко мне явился от ее имени некто г-н Гурвич с заявлением, что русская колония, узнав, как изнемогает в трудах наличный состав консульства по работе с военнопленными, которые, по­мимо виз, требовали и разных других видов помощи, с радостью готова организованно помогать мне. И не­медленно же (да, именно немедленно, ибо события раз­вивались с головокружительной быстротой) у меня со­бралось несколько человек, сконструировавшихся в качестве инициативной группы для организации общества содействия и помощи военнопленным. Тут же был избран временный комитет, назначены должностные ли­ца, собраны кое какие суммы. Некоторые добровольцы предложили свои услуги для работы в канцелярии. Упо­мянутый г-н Гурвич вошел ко мне на службу в качестве секретаря консульства (Привезенный мною с собою из Берлина секретарь был мною уволен по прибытии в Гамбург через несколько дней по прибытии. — Автор.) и оказался незаменимым человеком на этом посту своим деловым опытом, добросовестностью, инициативностью и высоким образованием. По своим взглядам он принадлежал к умеренным социалистам, но ни в какие партии не желал входить. Одновременно я усилил свой штат, приняв одного из военнопленных, Коновалова, в качестве портье и курьера, оказавшегося очень хорошим чело­веком.
   И работа кипела. Но широкие, мирового масштаба события развивались и шли своим чередом и тоже в революционно быстром темпе.
   Немцы просили перемирия, признав себя побежденными. Вильгельм скрылся в Голландию. В Германии появились делегации стран Антанты. Победители стали проводить свои директивы. note 125Революционное движение, начавшееся и проходившее под знаком крайнего и, сказал бы я, большевицкого направления, постепенно стало входить все в более умеренное русло, отказываясь от крайностей и в конечном счете всецело подпав под влияние германской социал-демократической (Шейдеман) партии. Правда, еще долго, в течение нескольких месяцев, у социал-демократов шла энергичная борьба с крайним большевицким течением, выражавшимся спартаковцами (Карл Либкнехт и Роза Люксембург); происходили восстания или путчи, разного рода отдельные эксцессы. Но, в сущности, левое крыло, спартаковцы, было быстро побеждено. Во главе армии стал Носке, умеренный социалист, который решительно и быстро, чисто по-большевицки расправлялся с восстаниями левого крыла.
   Под влиянием этой реакции поправел и гамбургский совет солдат и матросов. Сенат был восстановлен. Манифест к военнопленным был аннулирован, и они снова были прикреплены к своим лагерям. Мне формально было запрещено выдавать визы военнопленным. Отмечу, кстати, что масса пленных, получив визы вначале, успели уехать, пробираясь, несмотря на железнодорожную забастовку, разными способами через границу… Деятельность организовавшегося при консульстве общества помощи военнопленным сразу же прекратилась, русская колония притаилась и замолкла. Са­ма собою замерла и моя деятельность, как консула, и вокруг меня почти мгновенно образовалась удручающая, зловещая пустота. Правда, прекратились бесплодные настояния сената на моем отъезде, ибо хозяйственная раз­руха не прекращалась еще в течение долгого времени. И очень быстро я остался один со своим штатом, кото­рому по существу уже нечего было делать и который note 126занимался только приведением в порядок дел, подго­товляясь к неизбежной, как мне казалось, ликвидации всех операций консульства…
   Но вот ко мне явились несколько членов совета солдат и матросов, с которыми я в предшествующий период оживленной деятельности консульства по не­обходимости завел деловые связи. Они поведали мне о все углубляющейся реакции и, коснувшись вопроса обо мне и моем консульстве, стали усиленно советовать мне поспешить уехать из Гамбурга в Данциг, где в то время еще находился советский посланник, доктор Суриц, при посредстве которого я смог бы возвратиться в Россию. И тут же они взяли на себя инициативу организации моего отъезда —побега, сказав, что они лично (их было трое) стоят во главе автомобильного отдела совета сол­дат и матросов и что они могут снабдить меня необ­ходимыми разрешениями на пропуск автомобиля и пр.
   Они настаивали, чтобы я спешил с моим побегом, указывая на то, что находящаяся в Гамбурге английская делегация, по имеющимся у них сведениям, очень враж­дебно относится к пребыванию в Гамбурге советского консула и что, дескать, в ее среде даже поднимается вопрос о моем аресте, и я рискую быть расстрелянным…

   Повторяю, события шли быстрым темпом, много разду­мывать было некогда, и я решил воспользоваться предложением. Но, хотя это предложение и делалось "това­рищески", мне была назначена очень высокая плата за автомобиль, и половину суммы я должен был внести тут же, а остальную половину при моей посадке. Решено было, что в тот же вечер, попозже мы выедем. Я сделал необходимые распоряжения. Вещи были уложе­ны, и мы, т. е. жена, я и служащие консульства, решившие меня проводить, стали ждать. Часов в семь вечера note 127один из делегатов снова приехал ко мне в сопровождении еще какого то солдата, которого он мне представил, как шофера, назначенного для доставки меня на датскую границу. Он снова подтвердил необходи­мость спешить, попросил еще денег и предложил нам быть готовыми к отъезду в девять часов…
   Замечу, что мне очень мало улыбался этот побег. Я не мог отделаться от какого то тяжелого чувства, что я, как-никак, бегу со своего поста!.. Но выходившие из консульства служащее приносили из города все более и более тревожные сведения о циркулирующих в Гамбурге слухах о моем аресте… Надо было бежать!..
   Около девяти часов автомобиль был подан. Два человека сопровождали его — шофер и его помощник. Они сказали, что надо спешить во всю, осмотрели коли­чество багажа, нашли его не чрезмерным, потребовали, согласно условно, остаток выговоренной платы, сказа­ли, что им надо еще заехать в гараж взять бидон эссенции, что через десять минут они приедут, и уехали…
   Мы прождали их всю ночь… Они не возвратились… Я разыскивал их на другой день по телефону: ока­залось, что их нет больше в Гамбурге…
   Между тем у меня в консульстве начались заболевания. Tе массы военнопленных, которые за несколько дней перебывали у меня и которые приходили оборван­ные и грязные, во вшах, внесли в помещение инфекцию испанки и, начиная с моей жены, все переболели этой болезнью, правда, в легкой форме. В заключение же свалился и я, заболев очень тяжело с осложнением воспаления легких. Но еще в самом начале болезни я поспешил распустить свой штат и при мне (живя в помещении консульства) осталось только двое лиц: note 128Елизавета Карловна Нейдекер (Германская подданная, родившаяся в России и окончив­шая Екатеринбургскую гимназию. — Автор.), исполнявшая обязанности делопроизводителя и помощницы бухгалтера, и Коновалов (портье), который на все мои настояния ухать на родину (это я еще имел возможность ему обеспечить), ни за что не согласился меня покинуть.
   Я плохо реагировал на окружающую меня жизнь, мною овладела полная апатия, и вскоре я впал надолго в бессознательное состояние. И лишь по временам не­надолго сознание возвращалось ко мне. Этими промежут­ками сознания пользовалась моя жена и Е. К. Нейдекер, чтобы дать мне для подписи крайне необходимые бумаги. Я смутно реагировал на появление около меня докторов, из которых один был очень известный гамбургский профессор. Вся же внешняя жизнь потонула для меня в сумерках беспамятства. Уже потом, придя в себя, я узнал, что вскоре после моего заболевания, ко мне приехал председатель совета солдат. Хотя он держал себя в высшей степени любезно, тем не менее он настойчиво сказал жене и Е. К. Нейдекер, что ему необ­ходимо меня видеть…

   Уверения, что я очень болен и нахо­жусь в бессознательном состоянии, на него не подействовали, и он потребовал, чтобы ему показали меня. Жена ввела его в мою комнату. Убедившись, что я здесь и действительно без сознания, он сму­тился, но все-таки заявил, что должен поставить около меня часового, очень путано мотивируя это необходимостью защиты меня от всяких случай­ностей… Он не говорил, что меня хотят аресто­вать, но держал себя весьма загадочно. Однако, по настоянию жены и Е. К. Нейдекер, указывавших ему на то, note 129что на меня, когда я приду в себя, вид часового может произвести потрясающее и может быть роковое впечатление, он согласился отменить часового. Затем он потребовал, чтобы немедленно же была снята с наруж­ной двери консульства вывеска, добавив при этом, что жена, Е. К. Нейдекер и Коновалов могут свободно выходить из консульства, но неоднократно и настоятельно подчеркнул, что консульство больше не существует, что оно упразднено…
   Когда я пришел в себя и был уже на пути к выздоровлению, один из врачей лечивших меня как то в разговоре со мной (он, надо отметить.. вообще от­носился ко мне и моему положение очень сердечно) стал усиленно рекомендовать мне расстаться с помещением консульства, за которым усиленно следят и переехать с женой в одну, хорошо известную ему санаторию, где он ручается, я буду в полной безопасности. Этот добрый человек был, как он намекнул, весьма встревожен за меня теми упорными слухами, которые царили, и, имея связи, он говорил, как о несомненном будущем факте, о моем аресте… после долгих переговоров по этому поводу и после моих категорических отказов, он со слезами на глазах сказал:
   — Я сделал все, господин консул, чтобы вас убедить. Вы не хотите следовать моим дружеским советам и сами себя обрекаете на… Ах, поймите же, ведь здесь речь идет не только об аресте, нет, это гораздо серьезнее, дело идет о вашей жизни…
   Мне это казалось, конечно, просто значительным преувеличением, продиктованным чрезмерным страхом за меня, и я старался успокоить моего доктора. Тогда он рекомендовал мне «на случай крайней note 130необходимости» скрыть где-нибудь на себе пакетик веронала, чтобы в случае чего безболезненно умереть…
   Однако, тучи сгущались надо мной. В городе про­должали ходить всевозможные слухи по поводу меня. Их подтвердил и один господин из русской колонии, с которым я познакомился во время организации общества помощи военнопленным. Он как то прокрался ко мне и стал уговаривать меня уехать из Гамбурга, где, дес­кать, мне не сдобровать, и очень рекомендовал мне уехать в маленький пограничный городок Хадерслебен в Шлезвиг, откуда, благодаря имеющимся у него связям, я легко мог бы пробраться в Данию, где у него тоже имелись связи….
   — Люди, к которым я вас направляю, евреи, — сказал он, — и они помогут вам и все сделают для вас, как для еврея…
   — Да, но, к сожалению, я не еврей, — заметил я.
   — Как!.. Вы не еврей?.. Какое несчастье!.. Тогда я почти бессилен помочь вам… Впрочем, я все-таки напишу моим друзьям, может быть, они все-таки смогут что-нибудь сделать для вас…
   И он тут же дал мне адрес, которым, кстати сказать, мне не пришлось воспользоваться. Но его советом относительно пограничного городка Хадерслебена я все-таки воспользовался.
   Я был еще очень слаб.
   И вот, моя жена, Е. К. Нейдекер и Коновалов решили за меня, что я должен ухать. Однажды рано утром меня под руки вывели из нашей квартиры и мы с женой в сопровождении Е. К. Нейдекер, ни за что не хотевшей нас бросать в трудную минуту, уехали (железные дороги, хотя и пло­хо, но уже функционировали) в Хадерслебен. Это было 15-го декабря 1918 года.
   note 131Много пришлось нам биться в Хадерслебене, где, как я вскоре в этом убедился, за мной была усилен­ная слежка… Надежда перебраться в Данию упала. Я все еще был очень слаб. Е. К. Нейдекер через несколько дней ухала в Гамбург, чтобы ликвидировать помещение консульства, позаботиться об архиве и пр.
   Целый месяц мы вели тяжелое прозябание в Ха­дерслебене. 15-го января свершилось то, чего мы ожида­ли. В дверь комнаты отеля, где мы жили, раздался резкий стук и к нам вошли два полицейских.
   — Вы господин генеральный консул Соломон? — спросил один из них, по-видимому, старший.
   — Да, — ответил я.
   Он ударил меня ладонью по плечу со словами:
   «Вы арестованы". То же самое повторилось и с моей женой…
   Нам предъявили приказ министра иностранных дел о нашем аресте и доставке нас в Берлин. Полицейские обыскали наши вещи и велели их уложить в чемоданы, все время грубо понукая нас, и увели в местную тюрьму.
   На утро в тюрьму явился прокурор, которому я заявил протест по поводу лишения ме­ня свободы. Но он грубо расхохотался и принялся меня отчитывать, как-де нехорошо, что я большевик… Вслед за ним явились два жандарма, которые отвели нас на вокзал и затем увезли в Берлин. Благодаря железнодорожной разрухе, нам пришлось еще переночевать в тюрьме в Фленсбурге…
   На следующий день по пути произошла маленькая, горькая для меня сцена. Поезд остановился на вокзале в Гамбурге, где была пересадка. Не знаю уж почему, старший из сопровождавших нас жандармов обратил­ся к содействию солдата, дежурного по станции от note 132имени совета солдат и матросов. Я увидел знакомое по прежним сношениям лицо. Но он только взглянул на меня. По его глазам я видел, что он великолепно узнал меня, но он тотчас же отвернулся и услужливо и заискивающе обратился к жандармскому вахмистру…

IX


   Поздно вечером, 17-го января, на третий день аре­ста, голодные и измученные, мы были в Берлин. Жан­дармы повезли нас на Вильгельмштрассе, в Мин ин. дел. В вестибюле мы встретились с только что при­везенной с нашим поездом из Гамбурга Е. К. Ней­декер, арестованной на моей консульской квартире, ко­торую они вместе с Коноваловым оставались хранить… Я снова пытался протестовать… Дежурный чиновник, расписавшись в получении арестантов, при нас же позвонил по телефону тайному советнику Надольному. Я стоял у аппарата и, по странной случайности, слышал весь разговор. Чиновник сообщил, что нас достави­ли в министерство, и спрашивал, что с нами делать?
   — Отправьте их под надежной охраной в Полицейпрезидиум на Александерплац, — услыхал я резкий голос Надольного.
   — Но господин консул протестует против сво­его ареста, указывая на свою дипломатическую непри­косновенность… Он требует, чтобы ему разрешили поместиться в гостинице, он даст подписку о невыезде.
   — Я сказал, — ответил Надольный резко, — отправьте его в полицейпрезидиум… Протесты!… Кон­чилось их время, слава Богу!..
   Был вызван военный караул. Молодому note 133лейтенанту, почти мальчику, было поручено доставить нас в тюрьму. Он взял с собой на помощь еще одного сол­дата. Нас усадили в автомобиль и повезли по мрачным улицам Берлина, только что пережившего новый путч, во время которого были убиты Карл Либкнехт и Роза Люксембург, в Полицейпрезидиум. Юноша лейтенант был настроен воинственно, он все время держал в руках револьвер, направленный на меня, и поторопился показать нам свою власть, когда я обра­тился к жене с каким то вопросом.
   — Замолчать! — свирепо крикнул этот юноша. — Не сметь разговаривать!.. Еще одно слово и… — он многозначительно указал на свой револьвер.
   Мы ехали молча. А кругом в морозном воздухе время от времени раздавались еще выстрелы, то одиноч­ные, то небольшими залпами, свидетельствуя о том, что путч не был еще окончательно ликвидирован…
   Уже в канцелярии Полицейпрезидиума, на вопрос чиновника, за что я арестован, я снова заявил протест, на который в виде ответа последовало недоуменное пожимание плечами.
   После некоторых формальностей нас развели по камерам. Меня не обыскивали, но мою жену надсмотрщица заставила раздеться до нага в холодном коридоре и тщательно обшарила и ее и ее пожитки… В тюрьме Полицейпрезидиума тоже все было запущено, бы­ло холодно, грязно… Не раздеваясь, я повалился на койку, дрожа от холода и от смертельной усталости… Рано утром я потребовал, чтобы меня свели в канцелярию, где я снова написал протест и потребовал объяснения при­чины моего ареста. Смотритель, ознакомившись по моим словам с моим делом, стал меня утешать, говоря, что это должно быть, просто недоразумение, которое немед­ленно рассеется. Он тут же позвонил в мин. ин. дел note 134и сообщил о моем протесте и о моем болезненном состоянии. Ему ответили, что чиновник, которому поруче­но расследование дела, уже выехал в Полицейпрезидиум и скоро объяснит мне все.
   И действительно, скоро меня снова позвали в кан­целярию в особый кабинет, где я увидел маленького чиновника министерства ин. дел, приходившего ко мне иногда в посольство с поручениями от Надольного, фон Треймана, а рядом с ним еще одного гос­подина, как оказалось, полицейского комиссара по уголовным делам. Я сразу же потребовал объяснения причины такого явного нарушения моей неприкосновенности. Но, разумеется, я никакого удовлетворительного ответа не получил. И затем начался допрос.
   — Вы обвиняетесь, — начал фон Трейман, — в том, что, находясь на дипломатическом посту и поль­зуясь экстерриториальностью, занимались пропагандой, тратя на это имевшиеся в вашем распоряжении средства. Это во первых. А во вторых, в том, что, находясь в Гамбурге и в Хадерслебене, куда вы выехали без разрешения, вы сделали попытку нелегально уехать из Германии. Угодно вам будет отвечать на эти обвинения.
   Я изъявил полное согласие дать объяснения.
   — Прежде всего, — сказал чиновник, — не при­знаетесь ли вы чистосердечно, сколько точно вы израс­ходовали денег на пропаганду… Имейте в виду, что чистосердечное указание смягчить вашу участь, что мы, в сущности, хорошо знаем ту сумму, которую вы упо­требили на преступные цели. Но нам нужно ваше чи­стосердечное признание…
   — Прежде всего, — ответил я, — я категорически отрицаю взводимое на меня обвинение, что и прошу note 135записать в протокол: никакой пропагандой я не занимал­ся, почему и не мог тратить на нее денег.
   — А, хорошо, хорошо, — с хитрой улыбкой опыт­ного следователя ответил фон Трейман. — В таком случае, не будете ли вы любезны точно указать, какую сумму вы израсходовали в Гамбурге?
   — Точно я не могу указать, — ответил я, — у меня нет при себе отчета, он в моих делах в Гам­бурге, но приблизительно я истратил свыше 12 миллионов марок…
   — Свыше 12 миллионов марок? — переспросил фон Трейман, не скрывая своего удовольствия по по­воду так ловко выуженного у меня признания. — А вот как, вот как, очень хорошо… Господин комиссар, не угодно ли вам записать это признание господина консула… Да, так… А на какие именно, точно, цели вы израсходовали в один месяц вашего пребывания в Гамбурге столь колоссальную сумму денег?
   — Если вопрос этот вас интересует, вам нуж­но взять мои бухгалтерские книги, которые остались в Гамбурге. Или, еще лучше, обратитесь в банк "Дисконто Гезельшафт", где у меня текущий счет и где я хранил и храню все отпущенные мне суммы и через кото­рый я производил платежи по предъявленным мне счетам и требованиям.
   Лицо у моего следователя вытянулось. — А, — разочарованно протянул он. — Но на что вы тратили деньги?
   Я объяснил: на уплату пароходству и страховым обществам. Он стал наседать на меня и сказал, что ему хорошо известно, что я тратил и на другие цели. И он вытащил из досье номер газеты, в которой было отмечено мое пожертвование 1.000 марок в note 136пользу семей убитых во время революции (В качестве представителя советского правительства, я, действительно, пожертвовал через редакции одной газеты в Гамбурге, собиравшей на венки жертвам революции, 1.000 марок, оговорив в препроводительном письме, что вношу эту сумму вместо пожертвования на венок, как пособие вдовам и детям убитых во время гамбургской революции. — Автор.), и предъявил его мне. Я, конечно, подтвердил.
   — Так вот, это и есть ваше преступление, — сказал фон Трейман.
   — Так значит, все лица, которые внесли тогда те или иные пожертвования, тоже привлечены к ответ­ственности? — спросил я.
   Он смутился, сказав, что это видно будет. Полицейский комиссар пришел ему на выручку и, отозвав его к окну, стал ему что то доказывать и в чем то убеждать его…
   Не менее слабо было и обвинение меня в желании бежать из страны, правительство которой усиленно на­стаивало на моем отъезде из нее. Я тут же попросил разрешения мне обратиться к помощи адвоката. Фон Трейман резко отказал мне.
   Из этого допроса так ничего и не вышло (Отмечу в виде курьеза, что фон - Тройман предъ­явил ко мне обвинение в том, что, находясь в Хадерслебене, я оттуда руководил революционным движением в Германии и принимал даже участие в последнем путче в Берлине перед самым своим арестом. Это же обвинение предъявил мне и допрашивавший меня впоследствии главный прокурор, доктор Вейс, повторил, как курьез, с улыб­кой заметив, что не требует от меня никакого ответа на этот пункт.
   Впоследствии мне стало известным, что за мной следили в Гамбурге наша прислуга и ее возлюбленный, какой – то унтер - офицер, поселившийся в доме против консульства. Эти соглядатаи и наплели всяких нелепостей и небылиц на меня, приписывая мне действия, к которым я и хронологиче­ски и по условиям места не мог иметь никакого отношения. — Автор.) Я внес также протест по поводу моей абсолютно ни в чем неповинной жены и потребовал свидания с ней. Снова note 137частный разговор с комиссаром, и мне объявили, что нам разрешено поместиться в одной камер.
   Меня увели и через некоторое время отвели в об­ширную камеру на 24 человека, где я нашел уже и свою жену и наши вещи. Таким образом, нас и держали вместе во все время этого почти двухмесячного тюремного сидения.
   Вскоре меня снова вызвали на допрос, причем тот же фон Трейман сказал мне, что моя жена и я арестованы в качестве заложников за каких то немецких граждан, арестованных советским правительством в Риге, и что нас постигнет равная им участь… И началось безрадостное прозябание в загрязненной, запущенной тюрьме, полной насекомых, в которой обык­новенно держат воришек и проституток. В то время Германия находилась в ужасающих экономических условиях, а потому и немудрено, что и тюрьмы были в самом плохом состоянии: пища была отвратительна ( мы питались на свой счет и нам приносили обед из ка­кого то плохенького ресторана), да и не топили почти совсем, хотя стояла на редкость суровая зима: лишь два раза в день, в шесть часов утра и в шесть вече­ра пускали по трубам пар на полчаса и вслед затем все выстывало.
   Но были периоды, когда за недостачей уг­ля и совсем не топили. Немудрено, что я, не оправив­шись еще как следует после испанки, стал все слабеть, точно таял, а потому пребывание в тюрьме было для меня очень мучительно… note 138
   В тюрьме я случайно узнал, что, кроме Е. К. Нейдекер, был арестован также "по моему делу" и Коновалов, которого содержали в том же полицейпрезидиуме. Впрочем, Е. К. Нейдекер, как германская под­данная, была освобождена через три дня. Я распорядил­ся, чтобы Коновалову давали обед из того же ресторана, из которого получали и мы. Через некоторое время Е. К. Нейдекер добилась разрешения навещать нас, и при первом же свидании она сообщила нам, что на другой же день после ее ареста у нее на квартире в предместье Берлина был произведен обыск. В ее квартире никого не было. Перевезя после нашего от­ъезда в Хадерслебен, оставленные нами в Гамбурге ве­щи к себе, она просто заперла свою квартиру на ключ, попросив соседей наблюдать за ней. Явившиеся для обыс­ка солдаты во главе с офицером взломали замок и, к изумлению соседей, произвели обыск, но, в сущности, это был простой грабеж средь бела дня. Солдаты по­хитили все ее драгоценности и массу наших вещей, при­чем этот "обыск", по свидетельству соседей, происходил под рояль, на котором играл офицер, пока "работали" солдаты. Все награбленные вещи солдаты взвалили на грузовик и уехали…
   И Е. К. Нейдекер, и я подали формальную жалобу, но бесплодно….
   Находясь в тюрьме, я продолжал настаивать на том, чтобы мне дали возможность обратиться к адво­кату. Мне упорно отказывали, несмотря на то, что аре­стованному вскоре после нас Радеку, как мы узнали из газет, было тотчас же разрешено обратиться к известному адвокату Розенбергу. Тогда я в одно из свиданий с Е. К. Нейдекер передал ей тайно письмо на имя бывшего посольского юрисконсульта Оскара note 139Кона, который в то время был членом национального собрания, заседавшего в Веймаре. Но время шло, а Кон не являлся.
   От той же Е. К. Нейдекер я узнал, что власти скрывают наш арест от газет и, в частно­сти, обязали ее под угрозой немедленного нового арес­та, никому не говорить, что сталось с нами… Мы были тщательно изолированы от всего мира, к нам никого, кроме Нейдекер не пускали, никому не позволяли пи­сать письма и ни от кого мы не получали писем. Правда, несколько раз за время нашего сидения к нам в ка­меру проникали в форме надзирателей и в штатском какие то подозрительные люди с предложением пере­дать на волю письма, вести нашим знакомым и вообще помочь нам. Но, подозревая провокацию, я упорно от­казывался от этих услуг.
   Как ни тяжело было для нас сиденье в тюрьме, но было одно светлое явление, о котором мы всегда вспоминаем с чувством искренней благодарности. Этим явлением было отношение к нам тюремной администрации, которая все делала для смягчения тяжести наше­го заключения, относясь к нам с исключительной сер­дечностью и стараясь всячески скрасить нашу жизнь…
   Заметив, что у меня началось кровохарканье и что мне с каждым днем становится все хуже, смотритель тюрьмы направил ко мне тюремного врача, доктора Линденберга. Очень старенький и слабый, этот почтенный доктор отнесся сперва ко мне весьма сурово, как к ярому и преступному большевику. Но по мере наших свиданий, старичок все более и более отмякал и в конце концов принял в нас и в нашей судьбе самое горячее дружеское участие…
   Недели через три после нашего заключения нас однажды утром отвезли в Моабит на допрос. note 140Сопровождал нас агент полиции в штатском. Это был очень предупредительный человек, который сразу, сказав, что ему известно, что нас держат в тюрьме не­законно, стал уверять, что после допроса в Моабите нас освободят.
   Допрашивал меня главный прокурор, доктор Вейс, являвшийся чем то вроде нашего прокурора су­дебной палаты. Выслушав мои подробные объяснения по поводу моих "преступлений", он, не обинуясь, сказал, что наше заключение является незакономерным, что на основании произведенного расследования и моих объяснений, прокуратура пришла к заключению, что в данном деле нет никакого состава преступления и что по­этому я и моя жена подлежим немедленному освобождению.
   — Я совершенно не понимаю, за что же вас аре­стовали и держат так долго в заключении ? — недоумевая спросил он.
   Я сообщил ему о последнем заявлении фон Треймана, что нас держат, как заложников. Он густо покраснел и сказал:
   — В Германии нет такого закона… закона о заложниках… Это не может быть, тут какая-нибудь ошибка… Сейчас вас освободят… Вот мы поговорим по телефону при вас же, чтобы вы слышали все, что мы скажем…
   И он обратился к своему помощнику и попросил его переговорить с Надольным. И я слышал, как этот молодой прокурор говорил Надольному, что по расследовании дела, прокуратура пришла к заключению, что меня держат совершенно незаконно и что она требует немедленного освобождения нас… Однако, по мере этой телефонной беседы, голос прокурора все падал и note 141падал… Тем не менее он сказал нам, что не сегодня, так завтра мы будем освобождены… по выполнении м-ом ин. дел некоторых необходимых формальностей. Сердечно и радушно прощаясь с нами, доктор Вейс с гордостью сказал:
   — Вы видите, что в Германии нельзя держать в заключении людей ни в чем неповинных…
   И нас снова повезли в Полицейпрезидиум, где мы просидели еще боле трех недель, все время находясь в распоряжении мин ин. дел. Не знаю, долго ли мы сидели бы еще в тюрьме и вообще, что было бы с нами, если бы нас не освободил старичок доктор Линденберг. Он долго и упорно хлопотал о нашем освобождении в виду нашего болезненного состояния, писал бу­маги, удостоверения в том, что мы "неспособны выно­сить тюремное заключение" ("nicht haftfaehig") и требовал самым настоятельным образом хотя бы нашего интернирования в больнице. Как то — это было дня за три до нашего освобождения — Е. К. Нейдекер, пришедшая на свидание с нами и ждавшая в канцелярии, слыхала, как доктор Линденберг вызвал Надольного к телефону и говорил ему:
   — Это ни в чем неповинные люди… Ведь прокурор сказал, что их арест незаконен… Я требую, что­бы их немедленно освободили. — И далее, на какое то возражение Надольного, он с раздражением крикнул:
   — Я доктор, а не палач… прошу не забывать этого!
   И вот — это было 3-го марта 1919 года — нас перевезли в санаторию в Аугсбургерштассе в Шарлоттенбург (профессора Израэля), где мы и были интер­нированы, выдав многословную подписку в том, что, находясь в санатории, мы не будем делать попыток к note 142побегу, не будем ни с кем видеться, ни с кем раз­говаривать, не переписываться, не сноситься по телефону…
   Как курьез, отмечу, что возвращая мне находившиеся в тюремной конторе деньги, смотритель тюрьмы, краснея и смущаясь, попросил меня уплатить по пред­ъявленному тут же счету, за содержание нас обоих в тюрьме. Это было так комично, что я попросил его объ­яснить мне это.
   — Да, господин консул, это действительно очень смешно. Но таковы правила. Вы должны уплатить по 60 пфеннигов в день, как вы видите, указано в счете, за кров, отопление, освещение и услуги…
   Мне ничего не оставалось, как уплатить…
   Итак, мы были в санатории, в прекрасной комнате, которая показалась нам после тюрьмы, верхом роскоши и комфорта. Там нас поджидал уже наш доктор, дававший еще кое-какие распоряжения… Но он не ограничился нашим освобождением, нет, он все время навещал нас, хотя жил в другом конце Бер­лина, лечил меня, снабжал книгами, часто звал к себе в гости. И все это совершенно бескорыстно. Когда я сделал как то попытку заплатить ему за визиты, он, этот старый и бедный человек, был искренно обижен и со слезами на глазах сказал: — Ведь я же ваш друг! — Он категорически отказался от платы и затем никогда не позволял возвращаться к этому вопро­су, пресекая его в самом начале…
   В санатории нас навестил, наконец, и Оскар Кон, который, в виду занятий в национальном собрании, не мог навестить меня раньше. Он тоже возмутил­ся нашим арестом, но сделать ничего не мог. И мы продолжали оставаться заложниками…
   Много раз за время нашего сидения в тюрьме и note 143затем пребывания в санатории я, вспоминая обстоятель­ства моего ареста, приходил в тупик, что из России нет никаких вестей, которые говорили бы о том, что там делают что то, чтобы вызволить меня. Я не сом­невался, что советскому правительству известно, что я нахожусь в заключении в качестве заложника, т. е., лица без всяких прав… И неужели — думалось мне — они так-таки и отрекаются от меня. Не хотелось, нель­зя было этому верить, и я склонялся к тому, что мин ин. дел просто скрывает от меня правду. Позже, когда мы отвоевали себе некоторую свободу, я часто справлял­ся в мин ин. дел, нет ли каких-нибудь известий из Москвы? И мне, неизменно, с нескрываемой иронической улыбкой, отвечали, что все время сносятся с Москвой по моему поводу, но что оттуда ни разу ни слова не по­лучили в ответ…
   Тяжелые размышления и сомнения охватывали меня. На имевшиеся у меня в Гамбурге сред­ства было наложено запрещение и я мог выписывать че­ки только с контрассигнированием мин. ин. дел, ко­торое продолжало свою жестокую политику в отношении меня.
   Это было 22-го апреля 1919 года. Был канун Пасхи. Было как то особенно грустно на душе. Около трех часов явился чиновник мин ин. дел и предъявил мне бумагу, в которой значилось, что мы должны в тот же день с шестичасовым поездом выехать из Берлина по направлению к России через Вильно. Железнодорожный путь на Вильно во многих местах был разобран и надо было бы в этих местах брать лошадей. Кроме того, путь лежал по голодной, разо­ренной войной стране, поэтому путники должны были заранее запасаться провизией. У меня не было денег и было поздно требовать их из банка. Были еще разные note 144мелочи, которые нельзя было урегулировать в виду наступающих праздников. Стояла очень суровая погода с дождями, снегом и холодами… Жена моя пришла в искренне возмущение и, не скрывая его, бросила по ад­ресу мин. ин. дел: «Господи, какие мерзавцы!»…
   — Совершенно верно, сударыня, — сказал на чистом русском языке чиновник, который, как это ока­залось, жил до войны в России, находясь на службе в одном консульстве. — Употребите все усилия, чтобы не ехать…
   И, по его совету, я тотчас же вызвал по телефону доктора Линденберга, который немедленно же приехал. Он вступил в резкую беседу с чиновником, звонил по телефону, написал целую сеть разных удостоверений и пр., и отъезд наш был отсрочен на три дня. И мы остались.
   А на другой день я узнал, что 22-го апреля Виль­но была подвергнута нашествие поляков, что в ней на­чались избиения евреев и всех советских служащих… Таким образом, благодаря тому, что мы задержались, мы избегли того, что неминуемо ожидало нас в Виль­но. Было ли это сознательное желание мин. ин. дел по­губить нас или только совпадение — не знаю…
   На другой день, несмотря на праздник, я вызвал Оскара Кона, и отсрочка была продлена…
   Между тем, я при посредстве мин ин. дел ста­рался несколько раз войти в сношения с советским правительством. Посылались телеграммы Чичерину, но ответа не было. Кон энергично хлопотал за меня, и в конце концов о моем аресте и всех злоключениях было доведено до сведения Шейдемана. Мне передавали, note 145будто Шейдеман сказал — искренно или только при­творялся, это дело его совести, — что в первый раз слышит об этом возмутительном деле, и дал мне разрешение оставаться в Германии на полной свободе, сколь­ко я хочу. И по его распоряжению, нам были выданы по­стоянные паспорта с отметкой, что нам дано неограни­ченное по времени право пребывания в Германии. Таким образом, я мог свободно и беспрепятственно ходить ку­да угодно и навещать, кого хочу.
   И вот, раз я встретил на улиц одну девицу, жив­шую постоянно в Берлине и принятую мною некогда на службу в посольство.
   От нее я узнал, между прочим, что наш вице-консул Г. А. Воронов не ухал с посольством, а остался в Берлине, где благополучно и проживает. Она сообщила мне его адрес, и я отпра­вился к нему. Мое появление, видимо, его неприятно по­разило. Он как то путанно и сбивчиво стал мне объяс­нять, что при всем желании уехать с посольством, он просто опоздал на поезд и таким образом остался в Берлине…
   Итак, благодаря разрешению Шейдемана, я получил право свободного проживания в Германии. Но это и явилось сильным толчком по пути моего стремления возвратиться в Россию как можно скорее. Я начал часто надоедать мин. ин. дел, прося их снестись с советским правительством обо мне, о моем возвращении. Наконец, я как то, не получая никаких известий, настоятельно потребовал, чтобы мне дали самому снес­тись с Москвой. И я добился своего и послал, хотя и строго процензурованную м-ом ин. дел, телеграмму Красину с изложением истории своего ареста и пр. и на­стоятельно спрашивал, когда и каким путем я могу возвратиться. Наконец, я получил ответ от Красина, note 146который рекомендовал мне выехать вместе с профессором Деппом (Профессор Депп — мировое имя, выдающейся ученый, специалист по котлам. Совершенно чуждый всякой политике и вполне лояльный в отношении советской власти, он был вскоре по возвращении из заграницы, куда он был командирован самой же советской властью для научных целей, арестован ВЧК по обвинению в сношениях с заграницей. После долгого и мучительного заточения, этот престарелый ученый был, наконец, освобожден по усиленным настояниям, как моим, таки и Красина, его бывшего ученика по СПБ Технологическому институту. Но, измученный и физически и нравственно заключением и ночными допросами, этот выдающийся ученый, вскоре после освобождения, умер. — Автор.), возвращающимся в Россию.
   Когда некоторые знакомые, как Каутский и его жена, которых я навестил, узнали, что я готовлюсь ехать в Россию, они стали усиленно меня уговаривать остаться в Германии, где и мне и жене предлагали заработок. Мне указывали на то, что сейчас в России нечего делать, что Россия находится уже в состоянии блокады, что там пол­но бедствий. Обращали внимание и на мое здоровье… Все это было верно и, если угодно, меня манила возможность беспечального существования в Германии. Но вставало и другое. Остаться — это значит, дезертировать, бросать своих, свою родину в то время, когда она находится в бедствии. Это казалось мне каким то предательством, побегом с поля битвы. И я остался при своем решении…
   Таким образом, 3-го июня 1919 года мы отправи­лись в путь в Россию. С нами ехали, кроме освобожденного Коновалова, также профессор Депп и еще одна молодая барышня, по подданству немка, ехавшая в Москву для устройства каких то своих личных дел.
   На вокзал меня явились провожать, кроме Е. К. Нейдекер, Оскар Кон и Гаазе, с которым мы долго беседовали на темы партийной платформы независимых note 147социалистов. И в последнюю минуту Кон дал мне ре­комендательную карточку в Ковно одному из своих друзей, литовскому министру финансов. И эта карточка сослужила нам большую службу.
   Я должен был, согласно предписание мин. ин. дел, остановиться в Ковно, чтобы получить там разные указания о дальнейшем маршруте от германского послан­ника Верди. Когда я явился к нему, он принял меня очень грубо и сказал резко, что я должен ехать на Вильно. Я выслушал его, получил нужные документы и затем отправился разыскивать министра финансов, к которому у меня была карточка от Оскара Кона.
   Он встретил меня очень участливо и любезно. Он кате­горически отверг мысль ехать на Вильно и предложил подождать в Ковно, пока он наведет необходимые справки и обеспечит нам безопасный проезд. И на всякий случай он дал мне свою карточку, которая долж­на была гарантировать нас от всякого рода могущих быть эксцессов.
   В литовской республике, только недавно еще отделившейся от России, положение было еще весьма не­определенное. Страна была еще под немецкой оккупацией. Немцы грубо попирали независимость Литвы, и соб­ственное ее правительство было связано по рукам и ногам. К тому же Литва находилась в состоянии войны с РСФСР. Все это, вместе взятое вносило изрядную путаницу и бестолочь в жизнь.
   И потянулись долгие дни сидения у моря. Я почти ежедневно видался с моим покровителем, министром финансов, фамилию которого я совершенно забыл, пом­ню лишь, что его звали Михаилом Васильевичем. Мы часто беседовали с ним. Он в свою очередь беседовал с другими членами правительства о нашей note 148дальнейшей судьбе, но никак не мог заручиться достаточными гарантиями нашей безопасности в пути.
   — Конечно, — говорил он, — я могу хоть сейчас получить для вас открытый лист для вашего беспрепятственного проезда по стране, но у меня нет ни малейшей уверенности в том, что какой-нибудь шалый поручик не велит приставить вас к стенке и расстрелять… ведь вы сами видите, какая бестолочь творит­ся у нас!
   Наша молодая страна переживает понятный кризис, дисциплины нет, каждый делает, что ему угод­но… Оккупация, да и война с Советской Россией… Мы еще слабы, надо подождать…
   Сидение в Ковно было тяжелым, да и не безопасным. Ко всякого рода лишениям прибавлялись еще и не­приятности, исходившие от властей. К нам по ночам несколько раз являлись в гостиницу, где мы жили, как в концентрационном лагере, какие то военные вла­сти, производили обыски, допросы, проверяли докумен­ты. Подозрительно осматривали все, обнаруживая свое полное невежество. Так, помню, однажды при таком посещении начальник отряда, какой то поручик, обра­тился ко мне с вопросом:
   — Вы говорите, что оружия у вас нет, а это что такое?
   Он с торжеством держал в руках термос. Последовали долгие объяснения с демонстрацией… Вот при этих то посещениях нас и выручала охранная кар­точка министра финансов.
   Однажды, в одно из моих посещений министра, он обратился ко мне:
   — Георгий Александрович, могу я с вами пого­ворить об одном весьма конспиративном вопросе? note 149Согласитесь ли вы взять на себя одно весьма важное пору­чение?..
   — Конечно, Михаил Васильевич, — ответил я, — если оно не идет вразрез с интересами России.
   — О, нисколько, — отвечал он, — даже наоборот, оно столько же в интересах России, сколько и в наших… Дело в том, что литовское правительство жаждет скорее покончить с войной, которую мы ведем с Россией. Не буду вдаваться в подробности… Мы и хотели бы, пользуясь вашим пребыванием здесь, озна­комить вас с теми условиями, на которых мы могли бы заключить с Россией мир. Но повторяю еще раз, дело это строго конфиденциально. И мы хотели бы, чтобы, кроме вас, никто не был бы посвящен в него, т. е., чтобы наше мирное предложение было передано вами не­посредственно Ленину…
   Боже сохрани вмешивать в него Чичерина — тогда все дело провалится…
   Я подтвердил ему мою готовность взять на себя это поручение, но прибавил, что считаю полезным посвя­тить в него и Красина, который, пользуясь известным влиянием на Ленина, может протолкнуть этот вопрос. Он согласился.
   — Но имейте в виду, Георгий Александрович, -сказал он, — дело это настолько серьезно и конспи­ративно, что вы должны запомнить все наизусть, не брать с собой никаких записок, бумажек… Кто знает, что может случиться с вами дорогой?..
   И вот в течение нескольких дней у нас происхо­дили с ним свидания, во время которых я заучивал наизусть все условия этого мирного предложения. Мы шту­дировали карту, он намечал пункты, определяющие предполагаемую литовским правительством границу… Наконец, я все твердо зазубрил. Но опасаясь, что в note 150случае моей смерти, поручение не дойдет по адресу, я заручился его согласием посвятить в дело и мою жену.
   К концу третьей недели моего пребывания в Ковно, Михаил Васильевич сказал мне, что вопрос о моем переезде до русской границы улажен. Железнодо­рожный путь был испорчен и мы должны были ехать до границы на автомобиль. Но литовское правительство не имело возможности снабдить меня своим автомобилем и заручилось согласием германского оккупационного гу­бернатора (это был какой то лейтенант) предоставить мне с моими спутниками, конечно, за плату грузовик с двумя шоферами, который должен был доставить нас до пограничного пункта, местечка Утяны. ( ldn-knigi, на лит. -Utenai)
   После многих неинтересных дорожных приключений, как порча грузовика, который пришлось оставить и взамен которого нам пришлось нанять пять подвод (с лошадьми), на которых мы сговорились с возчика­ми, с разрешения местных властей ехать вплоть до Двинска, после ночлега в поле и в грязных литовских избах, мы, наконец под вечер добрались до Утян, где мы должны были пересечь боевую линию.
   Мы остановились у дома, где помещался штаб. Нам дали фельдфебеля, тот повел нас к избе, где мы должны были провести ночь. Это была, хотя и лучшая в этом пункте, но крайне грязная курная избенка, где мы и расположились прямо на полу… Вскоре к нам приехал комендант пункта. Это был бывший прапорщик русской службы, студент Петровско-Разумовской Академии. Он представился самым светским образом, поцеловал руку моей жены, извинился, что не может предоставить нам лучшего помещения и, сказав, что переехать через боевую линию мы сможем только завт­ра рано утром, так как всю ночь будет итти горячий note 151бой с русскими, сообщил, что приедет в семь часов утра, чтобы лично сопровождать нас.
   На утро мы двинулись на наших крестьянских телегах к границе. Комендант картинно, видимо рису­ясь, верхом сопровождал нас. В каком то пункте он распростился с нами и передал нас какому то дру­гому офицеру, сказав ему несколько слов по-литовски. Наши возчики, все литовские крестьяне, потом сообщи­ли мне, что комендант передал ему распоряжение военного министра, что я очень важная персона и что министр приказывает, чтобы ни один волос не упал с моей головы и голов моих спутников.
   Мы снова двинулись в путь. Снова остановка. Офицер подскакал к нам.
   — Господин консул, — сказал он, обращаясь ко мне.
   — Мы находимся вблизи боевой лиши. Мы долж­ны завязать вам и вашим спутникам глаза: начинают­ся наши укрепления, и вы не должны их видеть… что делать — закон войны…
   На каждую из наших телег уселось по два сол­дата. Нам и возчикам завязали глаза и мы тронулись. Прощаясь с нами офицер, хотя и вежливо, но строго приказал нам отнюдь не пытаться снимать повязок и не стараться подглядывать, добавив, что при нарушении этого распоряжения сопровождающим нас солдатам приказано пустить в ход оружие и поступить с нами как со шпионами… Минут через десять нам разрешили снять повязки. Мы стояли у какого то глубокого лога, через который шла наша дорога. В самом низу дорога была перерыта глубокой канавой, по обеим сторонам которой были устроены заграждения из поваленных деревьев.
   — Вам надо спуститься по этой дороге до самого note 152преграждения, — сказал старший, — а потом свернуть вправо и обогнуть холм по проселочной дороге, а там вы выедете на эту же самую дорогу, только по другую сторону преграждения. Только не забудьте сразу же под­нять белые флаги — неровен час, там, на холме за кустами pyccкие часовые… Ну, с Богом, счастливо! Воз­чики хорошо знают дорогу…
   И вот, подняв белые флаги, мы стали спускаться к перегороженному месту дороги. Спуск был кру­той, телеги были очень нагружены, лошаденки слабые и он не могли удержаться на спуске… Вдруг с задней телеги, на которой сидели проф. Депп и девица, о кото­рой я выше упомянул, раздался неистовый крик. Ока­залось, что с телеги соскочило колесо и она лежала на боку. Я сидел на первой телеге. Остановив весь наш караван, я вместе с моим возницей бросился подни­мать старика Деппа и надевать колесо на ось… Очевидно, эта суматоха показалась подозрительной красноармейцам, наблюдавшим с холма под прикрытием кустов за границей, и по нас открыли огонь. Размахивая белыми флагами, мы торопились, под огнем своих же, привести телегу Деппа в порядок, усадить его и свер­нуть на проселочную дорогу, огибающую холм. Я и Коновалов спешились и с флагами в руках шли к русским позициям… Еще несколько шагов, и мы вышли на дорогу, уже на русской территории. Из кустов вы­скочили и окружили нас красноармейцы…
   — Чего вы палили? — сразу же накинулся я на них, — не видите, что ли белых флагов… Хорошо, что не перебили нас…
   — Так ведь как быть, — сконфуженно ответил мне красноармеец, к которому я обратился с упрека­ми, — видим спускаются какие то люди, пять телег, note 153одним словом, с белыми флагами. Ну, мы известно, ничего, не препятствуем. Да вдруг глядим, чтой-то они стали, и несколько человек побежало к задней телеге… Ну, думаем, это, однако, не спроста, смотри не морочат ли нас литовцы, не схоронили ли в задней телеге орудие… Ну, известно, война, как быть… мы и стали стрелять…
   Мне резко бросился в глаза внешний вид красноармейцев: босые, лохматые, одетые в какую то рвань, не имевшую ничего общего с военной формой, изможденные, они производили впечатление каких то бродяг…
   Мы были в советской России…

   Конец первой части.


   note 154

ЧАСТЬ ВТОРАЯ


   МОЯ СЛУЖБА В МОСКВЕ

   Обстрелом, как врага, встретила меня родина. Не­вольно в сердце закопошились какие то тяжелые и смутные предчувствия…
   Окружив меня и моих спутников, стояли обор­ванцы с винтовками, босые, в фуражках и шапках, ничем, кроме своего оружия, не напоминавшие солдат. Они как то виновато и смущенно переминались с ноги на ногу, не зная, как отнестись ко мне. Наконец, один из них обратился ко мне с просьбой:
   — Не найдется ли у вас, товарищ, папироски, али табачку… смерть покурить охота…
   Я дал им по папироске. Покурили. Они стали меня расспрашивать, кто я, как и что… Поговорили на эту тему.
   — А что, господин консул, — спросил один из них, — вам неизвестно, сказывают, скоро фран­цузы и англичане придут нас ослобонить… в народ много бают, так вот, вы не слыхали ли чего там, заграницей?..
   — От кого освобождать? — спросил я.
   — Да, от кого же, как не от большевиков, — отвечал солдат.
   note 155— Ну, полно вам, ребята, языки чесать, нечего зря в колокола звонить, — оборвал его один из красноармейцев, оказавшийся старшим. — Так это они невесть что болтают, — заметил он, обращаясь ко мне, — пустомели… А вот вам, товарищ консул, при­дется итти с нами к ротному… там вам все объяс­нять…
   И мы направились куда то вдаль от боевой линии. Мы подошли к ряду изб, в одной из которых и помещалась канцелярия ротного командира. Я вошел в светлую горницу и увидал двух молодых людей в русских рубашках, занятых игрой в шахматы. Один из игравших был ротный командир, другой полу­ротный. Оба они были прапорщики запаса из студентов, призванных на войну. Они прямо накинулись на меня с массой вопросов: как и что делается заграни­цей? Пришлось делать целый доклад. Наконец, меня и моих спутников отправили в сопровождении конвоя в полковой штаб, находившийся далеко, в лесной чаще. Так, все на тех же телегах, переезжая из штаба в штаб, мы продвигались по пути к Двинску.
   Грустная и тяжелая это была дорога. Мы ехали по разоренной стране. Всюду следы войны. Обгорелые ос­татки целых выжженных деревень. Кое-где встречались покинутые концентрационные лагери, напоминавшие клетки для диких зверей. Мы ехали, вернее, тащились по лесам и пустыням, поросшим травой, вдоль запущенных полей, и мы почти не встречали скота, — все, или почти все было реквизировано, перерезано… И всюду картины лишений, лишений без конца! С большим усилием и за безумные деньги мы раздобывали необходи­мую провизию. Но особенно меня поражало население тех местностей, по которым приходилось проезжать.
   note 156Уныние и полная безнадежность царили повсюду, и люди даже не скрывали своего отчаяния, и в случайных беседах открыто жаловались на то, что большевики дове­ли их своими реквизициями и всей своей политикой до полного разорения, полной нищеты, — что они постепен­но перерезали весь скот… Сопровождавшие нас крас­ноармейцы лишь подтверждали слова крестьян и тоже грустно и безнадежно вздыхали. Никто не скрывал своей ненависти к новому режиму, и все ждали освобождения извне, от французов, англичан, немцев…
   Переночевав еще в Ново-Александровске, мы на второй или третий день под вечер добрались, наконец, до Двинска. Остановились в грязной, запущенной гостинице, хозяйка которой не скрывала своего недоволь­ства, говоря, что большевики ее в конец разорили. По­ражало то, что никто не боялся говорить вслух о своей ненависти к большевикам и о своих "контрреволюционных" надеждах и вожделениях. Хозяйка нашей гостиницы, узнав, что мы приехали из Германии, с го­речью сказала мне:
   — Ах, господин, господин, зачем же вы не ос­тались там?.. Вы сами полезли в петлю… Над нами ведь царит проклятие… Что мы будем делать!.. только Бог знает… Bсе помрем…
   Я отправился в штаб начальника Двинского укрепленного района. Это был старый боевой генерал царской службы, человек очень почтенный и искренно служив­ший (он говорил об этом откровенно) не большеви­кам, а России, какова бы она ни была… Политкоммиссар Аскольдов в разговорах со мной отзывался восторжен­но об этом генерале и, насколько я мог судить, между ними обоими были самые теплые товарищеские отношения, основанные на объединявшей их обоих преданности note 157делу. Оба, и генерал и политкоммиссар, встретили ме­ня очень приветливо и тепло. Конечно и здесь я должен был, как это повторялось во всех штабах по пути моего следования, делать подробные сообщения о том, что творится заграницей. К ним почти не доходили известия извне…
   Только из Двинска я мог послать в Москву те­леграмму Красину по адресу "Метрополь, комната № 505 ", сообщенному мне Аскольдовым. И уже через два часа мне в гостиницу был доставлен ответ за подписью Красина с указанием адреса, где я должен был остановиться, на
   Б. Дмитриевке.
   Поздно вечером ко мне в гостиницу явился комендант города Двинска. Это был препротивный моло­дой человек, партийный коммунист. Представившись мне, он тотчас же вызвал к себе хозяйку гостиницы и, не знаю уж почему, сразу же стал говорить с ней грубо, обращаясь к ней на "ты" и, к моему возмуще­нию, все время пересыпая свою речь словами "жиды, жи­довка".
   — Ты у меня смотри, — начал он свою речь, — чтобы господину консулу не было оснований жаловаться!.. Ты всякие эти жидовские фигли-мигли оставь!.. Слышишь!..
   — Слушаю, господин комендант… Будьте покой­ны, — я сделаю все, чтобы господин консул были до­вольны… Конечно, теперь трудно с провизией и вообще трудно, но все, что я могу, будет сделано…
   — Нечего мне зубы заговаривать, знаю я тебя, жи­довская морда, знаю!.. И имей в виду, что господин консул и его спутники будут стоять у тебя в порядке реквизиции — никакой платы, понимаешь!..
   — Слушаю, господин комендант…
   Я не выдержал. Отозвав в другую комнату note 158ретивого коменданта, я заявил ему свой протест по по­воду манеры его обращения с этой почтенной женщи­ной и сказал, что я, конечно, буду платить, что я уже сговорился с ней о цене за комнаты и пр.
   — Ха-ха-ха! — искренно расхохотался он. — Вы привыкли там заграницей, а здесь, у нас, не Европа. Все это сволочи, буржуи, контрреволюционеры, — с ними иначе нельзя, а то они к нам на шею сядут. Ведь это все наши враги и добром с ними ничего не сделаешь… Будьте покойны, товарищ, я знаю, что делаю…
   — Все это хорошо, — ответил я, — только я вам заявляю, что не хочу принимать участия в тех оскорбительных выходках, которые вы себе позволяете и имейте в виду, что я за все буду платить…
   — Ну, нет-с, этого я вас прошу не делать, вы подорвете мой престиж, ведь теперь война… А оскорбления!.. Ха-ха-ха! Вот уж это ей нипочем — раз вытереться… — и он, отмахнувшись от меня, как от назойливой мухи, возвратился в комнату, где мы ос­тавили хозяйку и снова накинулся на нее.
   Как ни хлопотала несчастная "контрреволюционерка", стараясь угодить нам, доставая свое лучшее белье, готовя нам ужин, тем не менее мы могли провести у нее только одну ночь, которую мы все не спали, ведя отчаянную борьбу со вшами, покрывавшими и нас и наши вещи… Весь дом был наполнен этими парази­тами. На утро мы перебрались в другую гостиницу, от­носительно довольно чистую. С большим трудом я уговорил хозяйку покинутой гостиницы взять с меня плату, уверив ее всеми мерами, что не скажу об этом коменданту…
   В Двинске нам пришлось задержаться на note 159несколько дней из-за железнодорожной разрухи: не было под­вижного состава.
   И мы воспользовались этим временем, чтобы немного передохнуть после долгого и утомительного пути на простых крестьянских телегах по избитым, в конец испорченным дорогам. За это время мне пришлось познакомиться с поистине ужасной жизнью двинчан. Подвоза из разоренных реквизициями деревень не было. У крестьян отбиралось все; хлеб, скот, всякие овощи, словом вся провизия. Рын­ки пустовали, большинство лавок было закрыто. Всюду нищие. И по словам местных жителей нас ждал голод и в пути по железной дороге. С большими усилиями, не желая прибегать к помощи бравого комен­данта, мы запаслись, при содействии хозяев гостиницы, кое-какой провизией для пути по железной дороге.
   Аскольдов и генерал снабдили меня всевозмож­ными пропусками, открытыми листами, удостоверениями к разным властям об оказании мне и моим спутникам всякого рода содействия к беспрепятственному следованию в Москву, о том, что мой и моих спутников багаж не подлежит таможенному досмотру, специальное удостоверение за массой подписей (Аскольдова, ге­нерала, коменданта, председателя местной ВЧК и пр.) на имя агентов и учреждений ВЧК, что наш багаж не под­лежит их ревизии и пр. пр. Все эти бумаги составили собою целый объемистый пакет. Уже одно только умо­помрачительное количество этих удостоверений и приказов к разного рода властям способно было вселить подозрение и сомнение в их целесообразности, — ведь у семи нянек дитя без глаза.
   Наконец, мы выехали из Двинска. Нам отвели половину вагона третьего класса, которая была закреплена за мною путем специальных удостоверений к note 160военным, железнодорожным властям и учреждениям ВЧК. Но, как и следовало ожидать на первой же станции, где вагоны брались штурмом, к нам в отделение наби­лось народу, что ни пройти, ни пролезть. Но тут, без моего вмешательства, явился предупрежденный по теле­фону из Двинска начальник станции с агентами ВЧК, которые, несмотря на наши протесты (было просто стыд­но пользоваться исключительными условиями), грубо уда­лили почти всех пассажиров, лишь по моим настояниям оставив немногих, впрочем, ехавших до бли­жайшей остановки. И тут же, как я это понял вскоре, ко мне прикомандировали чекиста под видом красно­армейца, возвращающегося из командировки, попросив меня приютить его в "моем" отделении до Москвы. Он на всех остановках запирал наш вагон на ключ и никого не впускал в него… Не знал я и не думал тогда, что с этих пор я был обречен в дальнейшем всегда иметь около себя этого соглядатая: изменя­лись лишь лица, но ангел-хранитель всегда был со мною. Но об этом дальше. По временам я урывался от мо­его соглядатая и входил во второе отделение нашего вагона. Там сидели крестьяне и всякого рода люди, и мне приходилось слышать отрывки из их разговоров, полных нескрываемого озлобления против большевиков, жалоб на грабежи и насилия под видом реквизиций… Становилось душно от этих разговоров и жалоб и было больно и тяжело, точно я переживал тяжелый сон…
   Несмотря на все удостоверения, наш путь по жел. дороге шел с перерывами. Так помню, это было уже в Смоленске, поезд остановился и я вошел в кон­тору начальника станции. Она была вся забита волнующимися и кричащими людьми. Среди них, точно в note 161истерике, вертелся начальник станции в изодранной одежде, в красной измятой и покрытой пятнами фуражке. Его осаждали разные лица.
   Все это были представители разных ведомств, снабженные, как и я, тучами предписаний, удостоверений, приказов. Bсе они наперебой требовали от этого мученика в красной фуражке от­править их, тыча ему в глаза свои удостоверения, кри­ча и угрожая. Начальник станции, точно волк, травимый со всех сторон борзыми, сыпал ответы направо и налево.
   — Я ничего не могу сделать, товарищи, — надры­ваясь кричал он в одну сторону, — нет подвиж­ного состава… Жалуйтесь, — отвечал он другому, — что хотите делайте со мною, хоть расстреляйте, не могу: нет подвижного состава, нет тяги… только завтра, если прибудет состав, я могу отправить поезд… Хорошо, — говорил он третьему, — увольняйте, мне и так больше невмоготу…
   А осаждавшие его кричали, жестикулировали, ру­гались площадными словами, дергали его каждый в свою сторону, требуя, чтобы он слушал… Мне тоже нужно было справиться о времени дальнейшего следования. Но я не решился в свою очередь терзать этого страсто­терпца и ушел. От кого то я узнал, что поезд на Москву предполагается на другой день. Мы выгрузили наш багаж, перетащили его в находившийся около вокзала какой то полуразрушенный домишко, где один из носильщиков устроил нас на ночлег. Все мы поместились в одной проплеванной и загаженной комнате, почти без мебели.
   Бродя в ожидании поезда по Смоленску, я видел и слышал то же, что и в пути: пустые рынки, заколоченные лавки, сумрачные лица, исхудалые и истощенные note 162и озлобленные жалобы и проклятья. Все, кого я встречал в Смоленске и с кем говорил, были полны нескры­ваемой ненависти к большевикам. Так, хозяйка хи­бары, где мы нашли приют, узнав, что я "своей охотой" возвращаюсь в советскую Россию, начала охать и ахать и рассыпалась в жалобах на насилия…
   — Вот у меня есть племянник, Мишей зовут. А вот уже четвертый месяц, как его чекисты арестова­ли и увезли в Москву и с тех пор ни слуху, ни духу…
   Писала я ему, а ответа нет, справлялась о нем и тоже ничего не добилась — точно в воду канул… А и аре­стовали то его тоже зря. У него был товарищ, дружили они еще по школе. Ну, товарищ этот был известно еврей. Вот как то раз — а было это четыре месяца назад — они и поспорили о чем то друг с другом… люди молодые, ну, известно, долго ли поспорить. Ну толь­ко Миша и обругай его в споре то "жидом", а тот его "кацапом"… А звать его Гершкой. И вот этот Гершко побежал в милицию жаловаться, а оттуда его по­слали в Чеку, вот и пришли чекисты и забрали моего Мишу — ты, говорят, черносотенец, не имеешь ты полного права выражаться… Ну, а Миша говорит, "да он обругал меня "кацапом"… Они не стали его слу­шать да отослали в Москву. Теперь и сам этот Герш­ко плачет по Мише, "что, мол, я со зла наделал, погубил лучшего моего друга…" Ходил он сам в Че­ку, просил ослобонить Мишу, а ему ответили, что так этого дела оставить нельзя, потому что тут "контрреволюция"… Уж Гершко и прошения посылал в Москву и все ни почем, а Миша мой сидит да сидит, коли жив еще…
   Мы добрались, наконец до Москвы. Это было 6-го июля 1919 г. Нашлись какие то носильщики, которые, note 163выгрузив наш обильный багаж, повезли его на руч­ной платформе-тележке к выходу. Я сопровождал его. Вдруг несколько человек в кожаных куртках гроз­но остановили носильщиков.
   — Стой! — властно крикнул один из них. — Откуда этот багаж, чей?..
   Носильщики остановились. "Это чекисты" — быстро шепнул мне один из них. Я подошел к старшему и назвав себя, дал ему все указания.
   — Ага, — ответил он, — так… ну так тем более багаж должен быть осмотрен нами…
   — Нет, товарищ, — твердо и решительно возразил я, — мой багаж вашему осмотру не подлежит…
   — Не говорите глупостей, гражданин, мы знаем, что делаем, вы нам не указ… Предъявите ваши доку­менты и идем с нами…
   — Никуда я с вами не пойду и производить обыск в моем багаже не позволю… Вот мои документы, — сказал я, вытащив из кармана мои удостоверения. — Я вам не позволю рыться в моих вещах, я везу с собой массу важных документов, которые не имею права никому показывать: я еду из Германии, я бывший советский консул… Я сейчас позвоню Чичерину, Кра­сину…
   Чекисты в это время успели рассмотреть мои до­кументы и после некоторых препирательств и ругани (настоящей ругани), с озлоблением, точно звери, у которых вырвали из зубов добычу, пропустили меня и моих спутников.
   А кругом стояли стон и плач. Чекисты набрасы­вались на пассажиров, отбирали у них котомки, мешочки, чемоданы с провизией и реквизировали эти про­дукты. Напомню читателю, что в Москве в это время note 164уже начинался лютый голод, а покупать и продавать что-нибудь было строго воспрещено, под страхом тя­желой кары… Всё должны были довольствоваться опре­деленными выдачами по карточкам, по которым почти ничего не выдавалось. Среди молящих и плакавших на вокзале, мне врезалась в память одна молодая жен­щина, хотя и одетая почти в лохмотья, но сохранившая облик интеллигентного человека. У нее отобрали мешок с какой то провизией.
   — Не отнимайте у меня, прошу вас, — молила она чекиста, вырвавшего у нее из рук ее мешок.
   — Я привезла это моим детям… они голодают… Госпо­ди, я насилу раздобыла, за большие деньги… продала теп­лое пальто… не отнимайте, не отнимайте…
   И она побежала за быстро шедшими чекистами, плача и моля…
   — Знаем мы вас, буржуев, — говорил ей в ответ чекист, грубо отталкивая ее. — Спекулянты проклятые, небось на Сухаревку потащишь… А вот за то, что ты пальто продала, следовало бы тебя препро­водить к нам…
   Испуганная женщина моментально умолкла и быстро скрылась в толпе, оставив в руках чекиста добычу…
   Я стиснул зубы, с трудом удержав себя, чтобы не вмешаться… Что я мог сделать…
   Оставив моих спутников, я вышел с вокзала искать извозчиков. Их не было. Растерянный стоял я, не зная, что делать, когда из подъехавшего автомо­биля выскочил и бросился ко мне Красин, предупреж­денный мною телеграммой из Смоленска…
   note 165

XI


   Красин предоставил мне свой автомобиль, и мы перебрались с вокзала на Б. Дмитровку (кажется № 26), в дом, который по реквизиции был предоставлен комиссариату иностранных дел.
   Это был прекрасный барский особняк, роскошно и со вкусом меблированный. Но поселившиеся здесь товарищи успели загрязнить его и вообще привести его в невозможный вид. Оставшаяся при доме прислуга его прежних владельцев все время негодовала и жаловалась мне на то, что новые жильцы обратили его в "свинюшник".
   Я, согласно уговору, поехал в "Метрополь" к Красину, с которым мы после долгой разлуки и пробеседовали чуть не весь остаток дня. Сперва я, конечно, рассказал ему о моих злоключениях, пережитых в Берлине, Гамбурге, об аресте и пр. И вот тут то от него я и узнал, что Чичериным своевременно были полу­чены все мои радиотелеграммы, посланные из Гамбурга, что даже сам Ленин одобрил меня и мой образ действий. Неполучение же ответа ни на одну из моих телеграмм Красин объяснял тем, что и Чичерин, относившийся ко мне, под влиянием Воровского весьма от­рицательно, и Литвинов, по свойственной его характеру завистливости, решили "подставить ножку" и оставить ме­ня выпутываться как угодно, из моего затруднительного положения.
   Затем Красин сообщил мне, что, узнав из телеграммы германского мин. ин. дел о нашем аресте в качестве заложников, он требовал от Чи­черина принятия мер к нашему немедленному освобож­дению. И Чичерин и Литвинов уверяли его, что делается все необходимое, что они обмениваются телеграмма­ми с германским правительством, но что последнее note 166затягивает. Словом, оказалось, что и в данном случае было сведение личных счетов со мной. Меня спокойно бросили на произвол судьбы…
   Я упоминаю об этом не для того, чтобы жаловать­ся или рисоваться моими страданиями, нет, а с един­ственной целью показать читателю, как советское пра­вительство и его деятели, сводя свои личные счеты, от­носятся к своим даже высоко стоящим сотрудникам, каковым был я, сознательно обрекая их на всякие слу­чайности: ведь ничего не было сделано для освобождения тех германских граждан, заложниками за которых мы являлись. Они все, и Чичерин и Литвинов не могли не понимать, что своим пассивным отношением они обрекают меня на всякие случайности, вплоть до расстрела… Но что им, всем этим непомнящим родства, до других, что им, этим "идеологам" борьбы "за лучший мир", до чужой жизни…
   — Да, брат, — говорил Красин, — с грустью приходится убедиться в том, что личные счеты у нас легли во главу угла отношения друг к другу… Меня, например, Литвинов ненавидит всеми фибрами своей душонки… это старые счеты еще со времен подполья. Вечная, ничем несдерживаемая зависть, боязнь остать­ся позади. И вот и на тебя он переносит ту же нена­висть и всеми мерами старается, чтобы ты, Боже сохрани, как-нибудь не выдвинулся бы выше него.
   Он, конечно, забыл, или сознательно, просто по маленькой подлости маленького человечишки, озлобленного превосходством других, делает вид, что забыл, как ты, когда то, еще в Бельгии, после его ареста в Париже, ломал ко­пья за него…
   А когда ты остался один в Гамбурге, сре­ди волнующегося моря революции, а потом был арестован, он, опасаясь того ореола, который может тебя note 167окружить в глазах советских верхов и выдвинуть, почувствовал к тебе глухую ненависть и всеми мерами старался использовать этот благоприятный случай уто­пить тебя… Я знаю, что фактически он застопорил вопрос с ответами на твои радио из Гамбурга, на теле­граммы мин. ин. дел о вашем аресте…
   Это человек из породы тех, которые по своей натуре, способны лишь к мелкой, обывательского характера злобе к тем, кто им протягивает руку помощи, оказывает одолжение… Вообще насчет благородства здесь не спрашивай… Все у нас грызутся друг с другом, все бо­ятся друг друга, все следят один за другим, как бы другой не опередил, не выдвинулся…
   Здесь нет и тени понимания общих задач и необходимой в общем деле солидарности… Нет, они грызутся. И поверишь ли мне, если у одного и того же дела работает, скажем, десять человек, это вовсе не означает, что работа будет производиться совокупными усилиями десяти чело­век, нет, это значит только то, что все эти десять человек будут работать друг против друга, стара­ясь один другого подвести, вставить один другому пал­ки в колеса и таким образом в конечном счете дан­ная работа не только не движется вперед, нет, она идет назад, или в лучшем случае, стоит на месте, ибо на­ши советские деятели взаимно уничтожают продуктив­ность работы друг друга… Право, в самые махровые царские времена, со всеми их чиновниками и дрязгами не было ничего подобного… Но ведь то были чи­нуши, бюрократы, всеми презираемые, всеми высмеивае­мые, а теперь ведь у власти мы, соль земли!.. ха-ха-ха! посмотри на нас, как следует и окажется, что мы во всей этой слякоти превзошли и Перидоновых и Акакий Акакиевичей и всех этих героев старого времени…
   note 168Я заговорил с ним о моих тяжелых впечатлениях в пути по России.
   — Недовольство, говоришь ты, — ответил Красин, — да, брат, и злоба, страшная злоба и ненависть… Делается все, чтобы искушать человеческое терпение. Это какое то головотяпство и они рубят сук, на котором сидят. И, конечно, если народ поднимется, всем нам не сдобровать, — это будет пугачевщина и народ зальет Россию кровью большевиков и вообще всех, кого он считает за таковых… и за господ…
   — Хорошо, — возразил я, — ну, а твое влияние на Ленина? Неужели ты ничего не можешь сделать?
   — Ха, мое влияние, — с горечью перебил он меня. Ну, брат, мое влияние это горькая ирония… В отдельных случаях мне иногда удается повлиять на него… когда, например, хотят «вывести в расход» совсем уже зря какого-нибудь ни в чем неповинного человека… Но, мне кажется, что на него никто не имеет влияния… Ленин стал совсем невменяем и, если кто и имеет на него влияние, так что "товарищ Феликс", т. е., Дзержинский, еще больший фанатик и, в сущности, хитрая бестия, который запугивает Ленина контрреволю­цией и тем, что она сметет нас всех и его в первую очередь… А Ленин — в этом я окончательно убедился — самый настоящий трус, дрожащий за свою шкуру… И Дзержинский играет на этой струнке… Словом, дело обстоит так: все подавлено и подавляется еще больше, люди боятся не то, что говорить, но даже думать… Шпионство такое, о каком не мечтал даже Наполеон третий — шпионы повсюду, в учреждениях, на улицах, наконец, даже в семьях… Доносы и расправа втихомолку… Дальше уже некуда идти…
   — А тут еще и белое движение, — продолжал он, note 169— на юге Деникин, на северо-западе Юденич, на востоке Колчак, на Урале чехословаки, а на севере англо-добровольческие банды… Мы в тисках… И для меня лично не подлежит сомнению, что нам с нашими обор­ванцами, вместо армии, плохо вооруженными, недисципли­нированными, без технических знаний и опыта, не сдобровать перед этими белыми армиями, движущимися на нас во всеоружии техники и дисциплины…
   И все трусят… И знаешь, у кого особенно шея чешется и кто здорово празднует труса — это сам наш "фельдмаршал" Троцкий. И, если бы около него не было Сталина, человека, хотя и не хватающего звезд с неба, но смелого и мужественного и к тому же бескорыстного, он давно задал бы тягу… Но Сталин держит его в руках и, в сущности, все дело защиты советской России ведет он, не выступая на первый план и предоставляя Троцкому все внешние аксессуары власти главнокомандующего… А Троцкий говорит зажигательные речи, отдает крикливые приказы, продиктованные ему Сталиным, и воображает себя Наполеоном… расстреливает…
   И он рисовал передо мной самые мрачные карти­ны, одну за другой. Всякое проявление свободы убито, прессы нет, кроме казенной, нет свободы стачек, рабочих, при попытке забастовать, арестуют, ссылают и преспокойно расстреливают….
   Так мы беседовали об общем положении в России. И внезапно, как это часто бывает между близкими людьми, в одно и то же время одна и та же мысль рез­нула его и меня. Мы посмотрели друг другу в глаза и сразу поняли друг друга. Поняли без слов…
   — Да, — как то тихо и особенно вдумчиво протянул Красин, — мы с тобой сделали непоправимую ошибку…
   note 170— Непоправимую, — тихо повторил я. — Теперь ничего не поделаешь.. Назвался груздем…
   Напомню, что Красин в это время был одновре­менно народным комиссаром путей сообщения, а также торговли и промышленности. И тут же он предложил мне пост его заместителя, как народного комиссара торговли и промышленности. Я категорически стал от­казываться от этого поста. И не из чувства излишней скромности, а по соображениям другого порядка. Мне вспомнилась вся та травля, которой я подвергался на должности первого секретаря берлинского посольства, а затем вся та склока, которой сопровождалось мое назначение консулом в Гамбург, а также все отношение ко мне Чичерина и компании после германской революции с моим радио из Гамбурга и моим арестом… Все это приводило меня к мысли, что на новом высоком посту мне не избежать новых трений, новых подвохов, подсиживаний, сплетен, нашептываний и пр. И поэтому то, мотивированно отказываясь от предложения Красина, я просил его о назначении меня не на пост, а на какую-нибудь скромную должность, говоря ему, что на каждом месте я останусь самим собой со всем моим опытом, знаниями, добросовестностью и пр. Он долго возражал, настаивая на своем.
   — А ты не думаешь Леонид, — сказал я, — что это назначение вызовет такую же склоку, какую я перенес при назначении меня консулом в Гамбург?..
   — Нет, — решительно возразил он, — этого бояться нечего, особенно в виду того, что я, получив твою телеграмму о выезде из Берлина, имел беседу с Лениным. Он спросил меня: "Имеете ли вы какие-ни­будь виды на Соломона, Леонид Борисович?". Я ему ответил, что в виду смерти Марка Тимофеевича note 171Елизарова (Муж сестры Ленина. О нем см. во введении к настоящим воспоминаниям. — Автор.), бывшего моим заместителем по комиссариату торговли и промышленности, я хотел бы, чтобы ты занял этот пост с тем, чтобы, когда ты ознакомишься с ходом дел и вообще войдешь в курс советской жизни, я устранился бы совсем, и ты стал бы народным комиссаром. Ленин согласился с этим вполне и прибавил: вот и великолепно -
   «кстати, он был большим другом покойного Марка…»
   Так что, видишь, твои опасения на счет склок совершенно неоснователь­ны, раз уж сам Ленин согласен…
   Красин добавил к этому еще чисто дружеские уговоры… И я согласился.
   — Да, кстати, — добавил Красин, — Ленин напомнил мне, что ты должен обязательно официально зачислиться в коммунистическую партию. Тебе нужно будет повидаться с Еленой Дмитриевной Стасовой (тогдашний секретарь коммунистической партии), которая уже предупреждена. Ты ее знаешь?
   — Нет, никогда не встречался… А что она за человек ?
   — Она то? — ответил Красин. — В двух словах, это просто кровожадная ведьмистая баба с характером, сочувствующая расстрелам и всякой гнусности… Ну, да ничего не поделаешь…
   Затем я сообщил Красину о поручении литовского правительства и просил его передать о нем Ленину. Сперва Красин долго настаивал на том, чтобы я лич­но переговорил с Лениным об этом:
   — Да понимаешь ли ты значение этого предложения?.. Ведь это была бы первая брешь в окружающей нас note 172блокаде. Ведь вслед за миром с Литвой и другие стра­ны поспешили бы установить с нами дипломатические сношения… Нет, ты должен сам сообщить ему об этом. Он, конечно, будет в восторге и, увидишь, это отразится и на твоих отношениях с ним…
   Но я стоял на своем и лишь заметил, что в случае, если Ленин сам выразить желание переговорить со мной, я повидаюсь с ним…
   На другой же день Красин повидался с Лениным и переговорил с ним об этом деле. Явился он от него ко мне крайне сконфуженный и смущенно сказал мне, что ничего из этого дела не вышло. На мой удивленный вопрос, неужели же Ленин не хочет восполь­зоваться таким удобным случаем вступить в пере­говоры с Литвой, и на мое недоумение по этому поводу, Красин сказал:
   — Ничего, брат, с ним не поделаешь… У Лени­на имеется громадный зуб против тебя. Он до сих пор не может забыть, что когда то в Брюсселе ты позволил себе не согласиться с ним, резко возражал ему… Да, недалеко мы уедем с вечными сведениями старых счетов при деловых отношениях, чорт бы их драл… А скажи кстати, что у вас было с Лениным в Брюсселе? Ты как то никогда не рассказывал мне этого… Отчего он постоянно с иронией называет тебя "отзовистом"? Это было на почве "отзовизма"?..
   И я рассказал ему историю моего столкновения с Лениным, которую привожу ниже, ибо она вносит оп­ределенную черту в характеристику «великого Ильича».
   Это было в 1908 году в Брюсселе, где я нахо­дился в качестве политического изгнанника на опреде­ленный срок. Я был секретарем брюссельской группы Российской социал-демократической партии. Ленин note 173приехал из Парижа в Брюссель для участия в заседании Интернационального бюро (Второй интернационал), членом которого он состоял. У меня были очень теплые и сердечные отношения со всей семьей Ульяновых еще по Москве, а потому я предложил Ленину остановиться у меня в моей единственной комнате, снимаемой у хозяев в Икселте.. Он и прогостил у меня несколько дней, ночуя на диване. Мы с ним много говорили и, конечно, на темы о революции, партии и пр. В то время модным и острым в нашей партии был вопрос об отношении к думской фракции, во главе которой стоял покойный Чхеидзе.
   Фракция была малочисленна — если не ошибаюсь, она состояла всего из семнадцати человек. Все это бы­ли, не исключая, по моему мнению, и самого Чхеидзе, люди незначительные. Не пользуясь по своей малочислен­ности никаким влиянием на ход парламентских дел и занятий, это левое крыло думской оппозиции могло иг­рать только одну роль, резко выражая чаяния и вообще идеи рабочего движения. Но фракция качественно была очень слаба и все ее выступления, по общему признанию, были очень жалки. И, не умея выпукло выявлять истинные задачи рабочего движения, как по отсутствию талантов, так и по своей слабой теоретической подготовке, фракция не только не могла оттенять ясно и определенно платформы своей партии, но часто впадала в глубокие противоречия с ее основоположениями. Поэтому она часто попадала в глубоко комичное положение и ее легко разбивали искушенные политическим опытом представители других думских фракций. И нередко их высмеивали…
   Центральный комитет партии старался повлиять на свою думскую фракцию, давая ей нужные указания и note 174директивы по поводу необходимых выступлений, подготов­ляя для них не только материал, но даже и целые речи. Однако, при всей своей качественной незначительности, фракция все время игнорировала указания Центрального комитета, обнаруживая крайнее самолюбие и, основанную на невежестве, "самостоятельность"… Таким образом, в описываемое время в партийных кругах сперва на­чалось глухое, но постепенно все резче и резче прояв­ляемое негодование, которое отлилось в конце концов в движение дезавуировать фракцию. Сторонники лишения фракции мандата на партийном жаргоне именовались "от­зовистами". И в отдельных группах и кружках партии шли горячие споры на эту тему. Я лично стоял на почве "отзовизма".
   Как то вечером, вскоре после приезда Ленина, мы заговорили с ним на эту тему. Ленин был убежденным противником "отзовизма". И между нами начался спор. По своему обыкновенно, Ленин спорил не просто горячо и резко, но вносил в свои реплики чисто лич­ные оскорбительные выпады.
   — Отзовизм, господин мой хороший, — сказал он, — это не ошибка, а преступление… Все в России спит, все замерло в каком то обломовском сне. Столыпин все удушил. Реакция идет все глубже и глубже… И вот, цитируя слова М. К. Цебриковой, напомню вам, что "когда мутная волна реакции готова в своем стремлении поглотить и залить все живое, стоящее на передовых позициях должны во весь голос крикнуть: держись!"…
   — Вот именно, — возразил я, — "крикнуть и кричать, не уставая: держись!" Но тут то и зарыта со­бака… Наши то передовые не умеют и не хотят кри­чать… Голоса их, — вспоминаю "Стену" Андреева, — note 175это голоса прокаженных. Они сипят и хрипят и, вместо мужественного крика и призыва, издают ряд каких то неясных шепотов и жалких бормотаний, над кото­рыми наши противники только смеются! И я считаю, что нам выгоднее в интересах нашего дела остаться в думе без фракции, чем иметь…
   — Как?! По вашему лучше остаться в думе без наших представителей? — с возмущением прервал меня Ленин. — Так могут думать только политические кретины и идиоты мысли, вообще все скорбные главой…
   Надо сказать, что, споря со мной, Ленин все время употреблял весьма резкие выражения по моему адресу. Я долго старался не обращать внимания на эти обычные его выпады и вести разговор только по существу, лишь внутренне морщась… Меня эти обычные для Ильича выходки (кто встречался с Лениным, конечно, знает его невыносимую манеру оппонировать) нисколько не ос­корбляли, но это, разумеется, раздражало и было просто как то неудобно вести серьезный разговор с человеком, перемешивавшим свои реплики с личными вы­падами, резкостями и пр. И вот, последние его грубости вывели меня несколько из себя. Но я внешне спокойно прервал его и сказал:
   — Ну, Владимир Ильич, легче на поворотах… Ведь если и я применю вашу манеру оппонировать, так и я, следуя вашей системе, могу обложить вас всяки­ми ругательствами, благо русский язык очень богат ими…
   Надо отдать ему справедливость, мой отпор подействовал на него. Он вскочил, стал хлопать ме­ня по плечам, хихикая и все время повторяя "дорогой мой" и уверяя меня, что, увлеченный спором, забылся note 176и что эти выражения ни в коей мере не должно принимать, как желание меня оскорбить… Но спор наш, как это обычно и бывает, не привел ни к каким результатам — мы друг друга не переубедили и, проспорив чуть не всю ночь, остались каждый при своем мнении. Но я предложил Ленину, который, как известно, был в то время редактором нашего фракционного органа "Пролетарий", открыть на страницах его дискуссию на эту тему, сказав, что я немедленно же напишу соответ­ствующую статью с изложением моего взгляда. Он скосил свои монгольские глаза в сторону и ответил, что он единолично не может дать согласия от имени журнала, так как "Пролетарий" ведется коллегией из пяти лиц, но что он лично будет поддерживать мою мысль об открытии дискуссии.
   Вскоре он уехал. А дня через три я послал ему в Париж мою статью. Однако, время шло, а моя статья не появлялась в "Пролетарии".
   Я несколько раз писал ему и Н. К. Крупской, спрашивая о судьбе моей статьи. И то он, то она отвечали мне, что не могут пока дать мне окончательного ответа, так как редак­ционная коллегия находится не в полном составе: кроме него и Н. К. Крупской, остальные трое членов коллегии находятся в отъезде… Словом, этот вопрос был взят, что называется, измором. И когда, поря­дочно спустя, Ленин по дороге в Англию (он направ­лялся туда для работы в британском музее над од­ной из своих книг) заехал ко мне в Брюссель, он на мой вопрос о судьбе моей статьи, сказал мне, что из пяти членов редакционной коллегии, только двое, он и Н. К. Крупская, высказались за помещение моей статьи и открытие дискуссии, остальные же трое категорически высказались против…
   note 177Это то столкновение Ленин не мог никак забыть и, став диктатором, чисто по обывательски мстил мне…

XII


   На другой день по приезде в Москву, сговорившись по телефону с Чичериным, я явился в условленный час в комиссариат иностранных дел. Здесь я впер­вые лично познакомился с Чичериным. С первых же слов он, правда, в очень вежливой форме выразил "удивление" по поводу того, что я не поспешил в первый же день приезда побывать у него, хотя почти весь день провел с Красиным.
   — Ну, Георгий Васильевич, — ответил я на это замечание, доказывавшее, насколько наши сановники ще­петильны и мелочны, — ведь мы с Леонидом Борисовичем старые друзья, и естественно, что нам нужно бы­ло о многом переговорить после долгой разлуки.
   — Конечно, конечно, — сказал он, — я понимаю, но все-таки… Я ждал вас с понятным нетерпением… Ведь ваши переживания были исключительны…
   — Да, исключительны, — согласился я с ним, подчеркнув это слово. По-видимому, он понял мой намек и понял, что мне известно его отношение ко мне, и он поспешил переменить тему разговора.
   — Я сейчас позову Литвинова и Карахана, чтобы они тоже присутствовали при вашем сообщении, — ска­зал он, соединяясь с ними по телефону.
   Но прошло несколько минут, прежде чем эти два сановника явились. Ожидая их, Чичерин с чисто детским нетерпением несколько раз вызывал их по телефону, сердясь, волнуясь и торопя их…
   note 178Но, наконец, они явились. Литвинов при виде ме­ня по старому революционному обычаю расцеловался со мной… поцелуем иуды…
   И я подробно, в течение нескольких часов, должен был рассказывать им все то, что уже известно читателю из предыдущих глав. Чичерин, должен от­дать ему эту справедливость, слушал с нескрываемым интересом, часто прерывая меня дополнительными вопро­сами, и в некоторых местах моего рассказа, где мои шаги казались ему особенно удачными, он, как бы ища сочувствия, посматривал на обоих своих помощников. Но лица их, особенно же лицо Литвинова, были холодны, точно истуканьи, и не выражали никакого ин­тереса к тому, что я им рассказывал.
   Когда же я в своем повествовании дошел до описания, как я посылал Чичерину, одну за другой, несколько радиотелеграмм, Чичерин густо покраснел и, вдруг обратившись к Литвинову, сказал:
   — Ведь я вам поручал, Максим Максимович, отвечать на запросы товарища Соломона, дав вам все указания… Неужели вы оставили без ответа эти столь важные телеграммы?.. И в такой момент!?..
   Литвинов смутился. Стал уверять, что он отвечал на все мои телеграммы. Чувствовалась ложь в его словах, ложь виднелась и в его маленьких, заплывших жиром глазах, которые он отводил в сто­рону… Ложью звучали и его предположения, что его ответы за сутолокой германской революции могли не дой­ти по назначению… То же повторилось и при описании нашего ареста, когда комиссариат ин. дел отвечал глубоким молчанием на телеграфные уведомления германского мин. ин. дел…
   Когда я окончил мои сообщения, Чичерин note 179поблагодарил меня и, задним числом выразив мне одобрение по поводу моей политики в Гамбурге, когда я был лишен указаний центра, обратился ко мне с вопросом, не хочу ли я и здесь в Москве продолжать оставаться в ведении комиссариата ин. дел? Но едва он успел заикнуться об этом, как и Литвинов и Карахан, оба поспешили, точно испугавшись, вмешаться в разговор.
   — Едва ли это будет удобно, Георгий Васильевич, — сказал Литвинов. — Мне, Леонид Борисович говорил, что он беседовал с Владимиром Ильичем по вопросу о назначении Георгия Александровича заме­стителем комиссара торговли и промышленности. Владимир Ильич согласен… Неудобно и в отношении его, да и в отношении Леонида Борисовича, если Георгий Александрович останется при комиссариате ин. дел… Тем более, что Леонид Борисович сделал уже представление и вообще все шаги…
   То же подтвердил и Карахан…
   Я поспешил их обоих успокоить, сказав, что я дал уже Красину свое согласие…
   Это было мое первое свидание с Чичериным. Он произвел на меня странное впечатление. Прежде всего, в нем заметны были еще остатки старого воспитания. Но эти следы начали уже тонуть в той общей оголтелости и грубости, которые являются и до сих пор наиболее характерной чертой всех без исключения советских деятелей от высших до самых низших. Само собою, эти черты тщательно скрываются от иностранцев…
   Но во внутренних сношениях друг с другом грубость и крикливая резкость считаются чем то обязательным, как бы признаком "хорошего тона". По­ражала в Чичерине его крайняя неуравновешенность. И, в сущности, это был человек совершенно note 180ненормальный. Его день начинался только часа в три-четыре после полудня и продолжался до четырех-пяти часов ут­ра. А потому служащие Коминдела должны были рабо­тать и по ночам, так что весь комиссариат ин. дел, «in corpore» (ldn-knigi, лат. – все вместе, полностью) вел крайне безалаберную жизнь.
   А так как ком. ин. дел вечно нуждался в сношениях с другими ведомствами, то и те должны были быть готовы по ночам давать Чичерину и его сотрудникам необходимые справки… Нередко Чичерин без всякого стеснения звонил мне по телефону часа в три-четыре ночи… Все эти отступления от обычных норм находят себе объяснение в том, что, по упорно циркулировавшим в советских кругах сведениям, Чичерин постепен­но втягивался в пьянство и в употребление разных наркотиков…
   Между Чичериным и Литвиновым уже тогда на­чалась и шла, все углубляясь, глухая борьба.
   Литвинов был лишь членом коллегии, тогда как заместителем Чичерина считался де-факто Карахан, который, по словам Иоффе, выдвинулся во время мирных переговоров в Брест-Литовске, где он заведовал в мир­ной русской делегации канцелярскими принадлежностями, официально считаясь секретарем делегации. Карахан представляет собою форменное ничтожество и этим то и объясняется тот факт, что не терпящий около себя хоть сколько-нибудь выдающихся людей, Чичерин дер­жался за него. Конечно, Литвинов, старый заслуженный член партии, не мог примириться с той ролью, которая была ему отведена в комиссариате ин. дел. И поэтому, борясь с Чичериным, он в то же время вел борьбу и с Караханом, и в конце концов (это было уже мно­го спустя, когда я был в Ревеле) он был назначен первым заместителем Чичерина, а Карахан вторым…
   note 181Но, разумеется, это не удовлетворило честолюбие Литви­нова, который никогда не мог примириться с тем, что, вчерашний меньшевик, Чичерин является его шефом.
   Несколько слов о Карахане. Человек, как я толь­ко что говорил, совершенно ничтожный, он известен в Москве, как щеголь и гурман. В "сферах" уже в мое время шли вечные разговоры о том, что, несмотря на все бедствия, на голод кругом, он роскошно пи­тался разными деликатесами, и гардероб его был наполнен каким то умопомрачительным количеством новых, постоянно возобновляемых одежд, которым и сам он счета не знал.
   Но Чичерин ценил его. Когда Ленин, считая неприличным, что недалекий Карахан является официальным заместителем Наркоминдела, хотел убрать его с этого поста, Чичерин развил колоссальную истерику и написал Ленину письмо, в котором категорически заявлял, что если уберут Карахана, то он уйдет со сво­его поста или покончит с собой… И Карахана оставили на месте к великому неудовольствию Литвинова…
   В тот же день ко мне явился А. А. Языков, мой и Красина старый товарищ, с которым мы познакоми­лись еще в 1896 году в Иркутске. Он был, за смертью М. Т. Елизарова, единственным членом коллегии Наркомторгпрома и собирался перейти в политкомиссара в действующую армию, почему и желал, чтобы я скоре вошел в дела Наркомторгпрома и освободил его. Он повез меня сперва обедать в столовую Совнаркома, по­мещавшуюся в Кремле. Там я снова увидался с Литвиновым, который в качестве заведующего этой столо­вой, дал мне разрешение пользоваться ею. И тут же я встретил много старых товарищей, которые обступили меня и стали расспрашивать…
   note 182Два слова об этой столовой. Она была предназна­чена исключительно для высших советских деятелей, и потому кормили в ней превосходно и за какую то совер­шенно невероятно низкую плату. Но, как и во всех со­ветских учреждениях той эпохи, в ней царили грязь, беспорядок и грубые нравы. Мне вспоминается, как во время обеда вдруг на весь зал раздался пронзительный женский голос:
   — Ванька!… Хулиган… отстань, не щиплись!…
   Это, сидевшая тут же за маленьким столом, кас­сирша так отвечала на заигрывания с нею какого то мо­лодого комиссара..
   Затем Языков повез меня к Стасовой, жившей тут же в Кремле, в роскошно убранной квартире. Я заметил, что Языков, здороваясь с ней, имел какой то смущенный вид, точно ему было не по себе, точно он боялся, по выражению Красина, «ведьмистой и кровожад­ной бабы».
   Приняла она нас очень любезно, усадила, предложила чаю и, познакомив с явившимися тут же отцом и братом покойного Свердлова, заставила меня рассказать также и ей о моих злоключениях заграницей. Она сейчас же оформила мое вступление в коммунисти­ческую партию… Ничего «веьдьмистого» я в ней не заметил. А между тем все ее боялись и, как я выше упомянул, старый партиец А. А. Языков чувствовал себя как то не в своей тарелке в ее присутствии… Не пом­ню уж точно, почему, но она из за чего то не поладила с Лениным (как говорили, из за ее самостоятельности) и вскоре была заменена на посту секретаря ЦК партии человеком вполне эластичным, Н. Н. Крестинским…

(ldn-knigi, дополнение:


   Крестинский Николай Николаевич (1883, Могилев - 1938, Москва) - сов. парт. и гос. деятель. Род. в семье учителя гимназии. В 1901 окончил Виленскую гимназию с золотой медалью. Учась на юридическом ф-те Петербург" ун-та, участвовал в студенческом движении. В 1903 вступил в РСДРП. Стал большевиком во время рев. 1905. В 1904 - 1907 вел рев. деятельность и неоднократно подвергался арестам. В 1907 окончил ун-т, работал помощником и присяжным поверенным. Участвовал в организации и работе газ. "Правда" и др. большевистских изданиях. Был членом большевистской фракции III. и IV. Гос. думы. В 1914 Крестинский был административно выслан на Урал. После Февральской, рев. Крестинский работал в Екатеринбургском и Уральском областных комитетах РСДРП(б).
   Накануне Октябрьской рев, был председателем Екатеринбургского ВРК, есть и его заслуга в том, что там Сов. власть была установлена бескровно.
   Крестинский был избран от большевиков в Учредительное собрание. С дек. 1917 Крестинский был в Петербурге членом коллегии Наркомфина, товарищем главного комиссара Народного банка, в 1918 - комиссаром юстиции Петербург, трудовой коммуны и Союза коммун Северной обл. Во время переговоров с немцами в 1918 был противником подписания мира. В 1918 - 1921 Крестинский был наркомом финансов, секретарем ЦК РКП(б). Во время дискуссии о профсоюзах в 1920 - 1921 Крестинский поддерживал точку зрения Л.Д. Троцкого. В 1921 - 1930 являлся полпредом в Германии. В 1922 участвовал в Генуэзской конференции. С 1930 Крестинский стал зам. наркома иностранных дел СССР; был арестован в 1937. Крестинский был единственным из 19 обвиняемых "Правотроцкистского антисоветского блока", к-рый на открытом судебном заседании 2 марта 1938 попытался оспорить свою виновность. Был расстрелян. Реабилитирован посмертно.
   Использованы материалы кн.: Шикман А.П. Деятели отечественной истории. Биографический справочник. Москва, 1997 г.
   -

При Сталине

   Крестинский Николай Николаевич (13.10.1883, Могилев - 15.3.1938, Москва), партийный и государственный деятель. Сын учителя. Образование получил на юридическом факультете Петербургского университета (1907). В 1903 вступил в РСДРП, большевик. В 1907-17 работал присяжным поверенным. С 1907 работал в большевистской фракции Государственной думы, большевистской печати. Неоднократно арестовывался. В 1914 выслан в Екатеринбург, а затем в Кунгур. В 1917 пред. Уральского областного и зам. пред. Екатеринбургского комитетов РСДРП(б). Вокт. 1917 пред. Екатеринбургского военно-революционного комитета. Депутат Учредительного собрания. В 1917-21 член ЦК партии. С дек. 1917 член Коллегии Наркомата финансов РСФСР, зам. главного комиссара Народного банка. В 1918 противник Брестского мира с Германией, "левый коммунист". С марта 1918 зам. пред. Народного банка и одновременно с апр. 1918 комиссар юстиции Союза коммун Северной области и Петроградской трудовой коммуны. С авг. 1918 по окт. 1922 нарком финансов РСФСР. В нояб. 1919 - марте 1921 секретарь ЦК, в марте 1919 - марте 1920 член Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б). В 1920-21 во время дискуссии о профсоюзах примыкал к Л.Д. Троцкому, поддерживал точку зрения о необходимости как можно долгого сохранения военизированного управления страной. С окт. 1921 полпред в Германии, член делегации на Генуэзской конференции (1922). В 1927- 29 участник "новой оппозиции", с которой "порвал" в 1928. С 1930 зам. наркома иностранных дел СССР.
   В марте 1937 неожиданно переведен на пост заместителя наркома юстиции СССР. В мае 1937 арестован. По воспоминаниям нач. санчасти Лефортовской тюрьмы: "Он был тяжело избит, вся спина представляла из себя сплошную рану, на ней не было ни одного живого места". В качестве обвиняемого привлечен к фальсифицированному открытому процессу по делу "Антисоветского правотроцкистского блока". Единственный из участников процесса отказался в первый день суда - 2 марта - признать свою вину, заявив: "Я не совершил также ни одного из тех преступлений, которые вменяются лично мне". Однако на вечернем заседании 3 марта (возможно, после применения к нему психотропных средств) согласился с выводами обвинения, оболгал себя, сказав, что начал борьбу с партией в 1921, а также своих "коллег" по процессу.
   13.3. 1938 приговорен к смертной казни. Расстрелян. В 1963 реабилитирован и восстановлен в партии. Его жена Вера Моисеевна (1885-1963), член РСДРП(б) с 1917 и главный врач больницы имени Н.Ф. Филатова, также была арестована и долгие годы провела в лагерях.
   Использованы материалы из кн.: Залесский К.А. Империя Сталина. Биографический энциклопедический словарь. Москва, Вече, 2000

В революции 1917 года

   Крестинский Николай Николаевич (13 октября 1883, Могилёв - 15 марта 1938, Москва). Из семьи учителя гимназии. В 1901 закончил с золотой медалью гимназию в Вильно, в 1907 - юрид. ф-т Петерб. ун-та, пом. присяжного поверенного, затем присяжный поверенный. С 1903 чл. РСДРП, большевик. Вёл парт. работу в Вильно, Витебске, Каунасе, Петербурге. Участник Рев-ции 1905, -07, Неоднократно подвергался арестам. Сотрудничал в газ. "Правда", "Звезда", ж. "Вопросы Страхования", "Просвещение", в изд-ве "Прибой". Входил в состав юрид. комиссии с-д. фракции 3-й и 4-й .Гос. Дум, выдвигался канд. в дел. 4-й Гос. Думы. В 1914, после объявления войны, выслан в адм. порядке на Урал.
   После Февр. рев-ции 1917 сразу выехал из Кунгура в Пермь. 12 марта совещание парт. работников Урала создало Орг. к-т по восстановлению обл. орг-ции РСДРП; Крестинский стал руководителем Орг. к-та. 5-7 марта в Перми образован Уралсовет, в к-рый избран Крестинский. Во 2-й пол. марта выехал в Петроград, где участвовал в работе Всерос. совещания Советов и Всерос. совещания парт. работников, на к-ром занимал бескомпромиссную позицию по вопросу об объединении с меньшевиками, а также по отношению к Врем. пр-ву: "Врем. пр-во и мы -две враждебные силы" ("Вопросы истории КПСС", 1962, N 5, с. 119). Вместе с Я.М. Свердловым подготовил и провёл 14-15 апр. в Екатеринбурге 1-ю (Свободную) Уральскую обл. с-д. конф., на к-рой в докладе об отношении партии к Врем. пр-ву отметил, что "…только давление рев. демократии заставляет правительствo осуществлять его программу в полит, области…" ("Уральский Край", 1917, 17 апр.): избран пред. Екатеринбургского обл. к-та РСДРП(б). Был тов. пред. Екатеринбургского к-та партии, членом Екатеринбургского Совета РСД, членом Уральского к-та Советов РСД, членом редакции и сотрудником "Уральской Правды" и "Уральского Рабочего". 3 мая пред. совещания по выборам в Гор. думу (с 30 июля гласный думы). 6-й съезд РСДРП(б) (26 июля -3 авг.) заочно избрал Крестинского членом ЦК. В сент. участник Всерос. Демокр. совещания. Об этом периоде Крестинский писал: "Работая на Урале, в сов. работе непосредственно принимал небольшое участие. Был лишь членом исполкома Екатеринбургского Совета, участвовал на всех обл. и окр. съездах и на последнем, перед Октябрём, окр. Екатеринбургском съезде, где большевики получили большинство- председательствовал" (Гранат, с. 463). Переход власти к Советам в Екатеринбурге прошёл бескровно.
   9 дек. Екатеринбургская гор. конф. РСДРП(б) приняла предложенную Крестинским резолюцию, в к-рой говорилось: "…Учред. Собр. только в том случае будет истинным выразителем воли и большинства народа, если пойдёт по намеченному пути - создания на обломках капиталистич. строя основ нового соц. об-ва и признает Советы РСКД единств, органами власти… Каково бы ни было соотношение парт. сил в Учред. Собр.- представителям бурж. партий не место в нём" ("Уральский Рабочий", 1917, 15 дек.). 16 дек. участвовал в работе губ. съезда Советов РСД. 22 дек. выехал в Петроград для участия в Учред. Собр.
   С кон. дек. 1917 чл. коллегой Наркомфина. В период Брестских переговоров был против договора с Германией. 15 янв. 1918 подписал Заявление группы членов ЦК и нар. комиссаров о немедленном созыве парт. конференции для решения этого вопроса. 18 февр. при голосовании в ЦК по вопросу "следует ли немедленно обратиться к нем. пр-ву с предложением мира?" был "против". На Заявлении в ЦК группы "левых коммунистов" о развёртывании широкой агитации против линии ЦК обращенном к заседанию 22 февр., вместе с А.А. Иоффе и Ф.Э. Дзержинским вделал приписку: "Считая неправильным решение, принятое большинством ЦК.- не можем присоединиться к настоящему заявлению, т.к. полагаем, что широкая агитация в парт. кругах против политики большинства ЦК может в настоящее время повести к расколу, к-рый мы считаем недопустимым" ["Протоколы ЦК РСДРП(б)", с. 210} 23 февр. подписал вместе с ними же заявление в ЦК о том, что возможный раскол партии опаснее для рев-ции, чем договор с Германией: "…не будучи в состоянии голосовать за мир, мы воздерживаемся от голосования по этому вопросу" (там же, с. 216).
   С марта 1918 зам. гл. комиссара Нар. банка, с апр. комиссар юстиции Петрогр. коммуны и Союза коммун Северной обл. Затем на ответств. гос. и парт. работе. В 1937 арестован. Единственный, кто на процессе по делу "Правотроцкистского антисов. блока" в 1938 попытался оспорить свою виновность. Приговорён к расстрелу. Реабилитирован посмертно.
   Использованы материалы статьи В.М. Воинова и С.А. Павлюченкова в кн.: Политические деятели России 1917.  биографический словарь. Москва,  1993.

Литература:

   Возвращенные имена, ч. 1, М., 1989;
   Попов Н., На службе рев-ции, "Урал". 1977, №18;
   Соколов В.. Н.Н. Крестинский - революционер, дипломат. "Новая и новейшая история", 1989, N 5.
   Быков В. Жизнь в борьбе // Дипломатический ежегодник: 1989. М.,1990. )

   И Красин, и Языков поспешили ввести меня в круг дел комиссариата торговли и промышленности и уже на третий день я принимал участие в заседании note 183коллегии этого комиссариата. И оба они поторопились ввести меня в самый комиссариат, представив меня сотрудникам, как "зама".
   Между тем, как говорится в уголовных романах, "мои враги не дремали", и… началась новая склока, работавшая у меня и у Красина за спиной.
   Вопрос о назначении меня "замом" по установив­шейся в советском правительстве системе должен был пройти сперва в ЦК партии в лице Политбюро, а затем в Совнаркоме. Считая это, после согласия Лени­на, простой формальностью, Красин внес вопрос пря­мо в повестку ближайшего заседания Совнаркома. Но там обсуждение вопроса было отложено до следующего заседания в виду того, что он не был предварительно рассмотрен в Политбюро. Однако, в ближайшем заседании Политбюро вопрос тоже был снят с очереди, потому что имеющий какие то возражения против моего назначения Н. Н. Крестинский, командированный на Урал, находился в отсутствии… Тогда Красин стал настаи­вать, беседуя с отдельными членами Политбюро… Говорил он и с Лениным и со Стасовой и с другими… Bcе ссылались на Политбюро "ин корпорэ"… Bсе играли в дипломатию… Наконец прибыл и Крестинский и, после обсуждения вопроса с его участием, было постанов­лено отклонить представление Красина… Красин бросил­ся к Стасовой с вопросом, почему… Та, пожимая пле­чами, ответила, что это тайна совещательной камеры… Он обратился непосредственно к Ленину, который тоже с ужимками сослался на тайну совещательной камеры. Тогда Красин, возмущенный этой новой интригой, за ко­торой, как он рассказывал мне, стояли нашептывания Воровского и Литвинова (с Крестинским я вовсе не был знаком), распускавших слух, что я злостный note 184спекулянт и что не следует - де пускать козла в огород, заявил Ленину, что в таком случае он от моего имени требует, чтобы надо мной состоялся партийный суд. Ленин согласился…
   Не скрывая своего возмущения, Красин поведал все это мне…
   — Прости, — сказал он, — что я не заручившись твоим согласием, позволил себе от твоего имени по­ставить это требование…
   — Ты поступил совершенно правильно, — ответил я. — Я был бы рад такому суду… Мне противны все эти закулисные шопоты, интриги, вообще арсенал всей этой тянущейся со времени моего приезда из Стокгольма склоки по поводу меня. Но ты увидишь, что они под тем или иным предлогом отклонять мое требование суда…
   — Ну, нет, — решительно возразил Красин. — Это им не удастся… Я вот составил от своего имени заявление в ЦК партии, которое передам сейчас же Ле­нину… Тут надо спешить, ибо вся эта св…чь усиленно работает в темноте…
   И он показал мне свое заявление. Он требовал в нем от моего и своего имени, как моего близкого товарища и друга, пролить свет на создавшееся ко мне в партии отношение. Были перечислены враждебные мне акты, начиная с моего приезда в Петербург из Сток­гольма, с указанием, что я тогда уже из-за столкновения с Урицким, требовал разбора моего дела. Затем упоминалось об отношении ко мне коминдела во время моей службы в Берлине, Гамбурге… Указывалось на игнорирование моих радиотелеграмм из Гамбурга, оставление меня на произвол судьбы после ареста.
   Перечис­лялись мои революционные заслуги… И в заключение note 185Красин заявлял, что, будучи моим другом и товарищем со времени нашей юности и зная всю мою жизнь почти день за днем, он категорически заявляет, что "ни в частной, ни в партийно-общественной деятель­ности Г. А. Соломона никогда не было ничего, что могло бы его деквалифицировать" и что он просит привлечь к суду в качеств свидетелей таких то и таких то известных товарищей, начиная с самого Ленина…
   И Красин тут же вызвал к телефону Ленина и сказал ему, что я подкрепляю заявленное им от моего имени требование партийного суда и что он тотчас же привезет ему свое заявление. Ленин попросил пере­дать мне телефонную трубку.
   — Здравствуйте, Георгий Александрович, — обра­тился он ко мне. — Вы подтверждаете требование суда?
   — Да, конечно, Владимир Ильич, мне опротиве­ли все эти пакости, — отвечал я, — и я буду очень рад, если партийный суд выскажет и свой взгляд…
   — Вы правы, конечно… Ну, так вот, может быть, вы приедете вместе с Леонидом Борисовичем?
   — Нет, Владимир Ильич, если мое присутствие не безусловно необходимо, прошу меня уволить: Красин передаст все от моего и своего имени…
   Мне не хотелось видеться с Лениным в виду той двойственной роли, которую он играл. Красин отвез ему заявление. Через несколько дней Ленин вызвал его по этому поводу, и между ними произошло следую­щее объяснение, о котором мне сообщил Красин. Ленин откровенно сказал ему, что он рассмотрел лично и показал еще кое-кому из ЦК (Красин тогда еще не состоял его членом) его заявление, и все согласны с основательностью нашего требования суда…
   — Но, Леонид Борисович, вы понимаете, — note 186сказал он, — что разбирательство этой склоки вызовет грандиозный внутрипартийный скандал. Это будет свое­образная панама. Я не могу ее допустить… Пусть Соломон плюнет на всю эту историю. Что же касается его назначения, так вот что я рекомендую. Не подвергая обсуждению этого вопроса ни в Политбюро, ни в Сов­наркоме, я вам заявляю, что мы согласны, чтобы Соломон был заместителем народного комиссара торговли и промышленности, но не по утверждению Совнаркома, а по назначению вами. Вы издадите приказ по наркомторгпрому, что он в порядке службы назначается вашим заместителем, и он будет вести комиссариат, — сущ­ность дела остается та же… Но мы избегнем склоки…
   Все это Красин сообщил мне в присутствии А. А. Языкова. Конечно, я был глубоко возмущен этим проектом Ленина. Мне было противно. Но и Красин, и Языков начали на меня наседать, уговаривать и приводить разные резоны. Я упорно стоял на своем. Они оба про­сили меня не отказываться, просили хотя бы подумать еще несколько дней, прежде чем решить этот вопрос.
   Через несколько дней, в течение которых и Кра­син и Языков не переставали наседать на меня, я согла­сился. Был составлен приказ о назначении меня "замом" со всеми его правами и обязанностями и я стал подписывать все бумаги, как "Замнаркомторгпром"… Я воздержусь от всякого рода ламентаций на эту тему: я описал всю эту историю с единственной целью дать читателю представление о тех нелепых и оскорбительных дрязгах, в сфере которых приходится вращать­ся даже высоко стоящим в советской иерархии работникам.
   Укажу в заключение, что Красин был весь поглощен тяжелой работой по комиссариату путей note 187сообщения, тяжелой особенно в ту эпоху блокады и граж­данской войны, когда к транспорту были предъявлены высокие сверхтребования, когда он был загроможден перевозками грузов и войск и когда он находился в состоянии полной разрухи: повсюду на путях стояли целые кладбища негодных паровозов и вагонов. Ремон­та почти не было возможности производить за отсутствием оборудования. Труженики транспорта были демора­лизованы и измучены голодом и полуголодом и непосильным трудом… Поэтому Красин, всецело занятый транспортом, предоставил мне комиссариат торговли и промышленности. Но он привлек меня в качестве консультанта по разным железнодорожным вопросам и председателя междуведомственной штатной комиссии в наркомпуть.
   Эти дрязги улеглись. Смысл и значение их заклю­чались в желании унизить меня, оскорбить, ибо все время заведования мною Комторгпромом, вскоре переименованным в "Народный Комиссариат Внешней Торговли" или по сокращении в "Наркомвеншторг", и Совнарком и Ленин, и прочие официальные лица адресовались ко мне, величая меня "заместителем" или просто "наркомом"…
   Таковы "гримасы" внутрипартийной и вообще советской жизни…

XIII


   Дня через три-четыре после приезда в Москву, я переехал во «второй дом советов», как была пере­крещена реквизированная гостиница "Метрополь". Гостиница эта, когда то блестящая и роскошная, была но­выми жильцами обращена в какой то постоялый двор, запущенный и грязный. С большими затруднениями мне удалось получить маленькую комнату в пятом этаже.
   note 188Хотя электрическое освещение и действовало, но в виду экономии в расходовании энергии, можно было пользовать­ся им ограниченно. Поэтому не действовал также и лифт, и коридоры и лестницы освещались весьма скупо. Но против этого ничего нельзя было возразить, ибо в Москве было полное бедствие, и в частных домах элек­тричество было выключено, и жителям (читай «буржуям» или "нетрудовому элементу", в каковой включа­лись и все низшие сотрудники советских учреждений) предоставлялось освещаться, как угодно. Конечно, было совершенно понятно, что в ту эпоху всеобщего бедствия пользование энергией было ограничено, но, увы, это ограничение происходило за счет лишения ее только «буржуев". Трамваи ходили редко, улицы тонули во мраке и пешеходы с трудом пробирались по избитым (а зи­мою загроможденным сугробами снега) улицам. Но око­ло Кремля и в самом Кремле все было залито электричеством.
   В "Метрополе" также, как и в других первоклассных отелях, по распоряжению советского прави­тельства могли жить только ответственные работники, по должности не ниже членов коллегии, с семьями, и высо­коквалифицированные партийные работники. Но, разумеется, это было только "писанное" право, а на самом деле отель был заполнен разными лицами, ни в каких учреждениях не состоящими. Сильные советского мира устраивали своих любовниц ("содкомы" — содержанки комиссаров), друзей и приятелей. Так, например, Склянский, известный заместитель Троцкого, занимал для трех своих семей в разных этажах "Метрополя" три роскошных апартамента. Другие следовали его примеру и все лучшие помещения были заняты разной беспартийной публикой, всевозможными возлюбленными, note 189родственниками, друзьями и приятелями. В этих помещениях шли оргии и пиры… С внешней стороны "Метрополь" был как бы забаррикадирован — никто не мог про­никнуть туда без особого пропуска, предъявляемого в вестибюле на площадке перед подъемом на лестницу, дежурившим день и ночь красноармейцам.
   — Зачем эти пропуски? — спросил я как то дежурившего портье-партийца.
   — А чтобы контрреволюционеры не проникли, — ответил он.
   Как я выше указал, "Метрополь" был запущен и в нем царила грязь. Я не говорю, конечно, о пом­ещениях, занятых сановниками, их возлюбленными и пр. — там было чисто и нарядно убрано. Но в стенах "Метрополя" ютились массы среднего партийного люда: разные рабочие, состоявшие на ответственных должностях, с семьями, в большинстве случаев люди мало­культурные, имевшие самое элементарное представление о чистоплотности. И потому нет ничего удивительного в том, что "Метрополь" был полон клопов и даже вшей… Мне нередко приходилось видеть, как женщины, ленясь итти в уборные со своими детьми, держали их прямо над роскошным ковром, устилавшим коридоры, для отправления их естественных нужд, тут же вытирали их и бросали грязные бумажки на тот же ковер… Мужчины, не стесняясь, проходя по коридору, плевали и швыряли горящее еще окурки тоже на ковры. Я не выдержал однажды и обратился к одному моло­дому человеку (в кожаной куртке), бросившему горя­щую папиросу:
   — Как вам не стыдно, товарищ, ведь вы портите ковры…
   — Ладно, проходи - знай, не твое дело, — ответил note 190он, не останавливаясь и демонстративно плюя на ковер.
   Особенно грязно было в уборных. Все было ис­порчено, выворочено из хулиганства, как и в ванных (их нагревали раз в неделю, по субботам), куда пус­кали за особую плату.
   Администрация "Метрополя" состояла из управляющего и целого штата счетоводов, конторщиков и пр. Все они воровали и тащили, что можно. Так, когда я по­селился в "Метрополе", там только что сместили и, ка­жется арестовали управляющего Романова, который по данным ревизии наворовал серебра и разных дорогих предметов на два миллиона.
   За администрацией следила ячейка, в которую вхо­дили все коммунисты, жившие в "Метрополе". Во главе ячейки стояло бюро ее, председателем которого был некто товарищ Зленченко. Это был странный субъект, не то полусумасшедший, не то шарлатан, а может быть и то и другое вместе. Он вечно и кстати и некстати (большею частью совсем некстати) говорил о своей неподкупной честности, о своей преданности коммунистическим идеалам. Он вечно суетился, всех куда то призывал и всем и каждому старался зарекомендовать се­бя, как стопроцентного партийного человека. С его уст не сходила крикливая фраза "на основании партийной дис­циплины", с которой он лез ко всем и каждому, кста­ти и опять таки, главным образом, некстати.
   Равным образом он всем и каждому торопился показать целое угнетающее душу досье, состоявшее из оригинальных писем и фотографических копий с них, адресованных ему разными выдающимися социалистическими деятелями..
   И уже при первом же знакомстве со мною, он настойчиво стал звать меня к себе, в комнату, "по очень важному партийному делу". Я зашел.
   note 191— Вот, товарищ Соломон, посмотрите, — сказал он, подавая мне досье. — Вы сможете теперь сами убедиться, что Зленченко известен в партии… Вот это, например, письмо тов. Ленина…
   И он заставил меня читать целую кучу самых незначительных писем и записок. В одном Ленин писал ему: "Благодарю Вас, тов. Зленченко, за пере­сланную Вами книгу. С товарищеским приветом Ленин". В другом тот же Ленин писал ему, что "к сожалению, не могу с Вами повидаться, так как очень занят…" В третьем Крупская уведомляла его, что "… завтра Владимир Ильич примет Вас в три часа дня…" Его досье было набито такими ничего не значащими письмами: были записки от Жореса и других социалистов. Он смаковал их и прочтя, спрашивал меня: «Вы понимаете ведь это САМ Ильич писал мне?..»
   И тут же он наивно старался выпросить у меня местечко для себя. Пользуясь своим положением пред­седателя ячейки, он однажды около 11-ти часов вечера вошел в комнату одной дамы, коммунистки, служившей в моем комиссариате и в резкой форме потребовал, чтобы она немедленно уступила ему свою комнату, так как она одинока, а он с семьей теснится в меньшей комнате. Та не спорила, но просила отложить переселение до утра. Но он, повторяя «Вы должны, товарищ, подчиняться партийной дисциплине», потребовал, чтобы она через час освободила свою комнату, и в первом часу ночи, не дав ей как следует собраться, стал втаскивать свои чемоданы, ребенка… И все время подгонял ее именем "партийной дисциплины"…
   Не знаю уже чем, но я заслужил с его стороны особое внимание, и он явился моим настоящим мучителем: вечно лез ко мне и безвкусно note 192твердя "партийная дисциплина", обращался ко мне со всякими "партийными" требованиями. И вскоре он втянул меня в дела ячейки в качестве вечного председателя общих собраний членов ячейки, затем председателем общих собраний всех живущих во «Втором Доме советов» (т. е. партийных и внепартийных) и председателя организуемых им чуть не ежедневно товарищеских судов.
   Большинство этих "процессов" состояло из личных дрязг и недоразумений, происходивших на почве кухонных столкновений между женщинами. По­мимо примусов и разных других нагревателей, живущие в "Метрополе" пользовались для своих готовок общей, громадной кухней, которая предоставлялась в распоряжение в определенные часы после того, как кончалась выдача обедов. Вот тут то и выходили недоразумения с криками, визгами, истериками и, как финал, обращениями к товарищескому суду ячейки… Обмен (сознательный или по ошибке) кастрюлями, сковородами, ложками, ножами, похищения у зазевавшихся целых кастрюль с приготовленной уже едой, яиц и прочей провизии — таковы были по большей части пред­меты этих утомительных и нудных, и таких пошлых "судебных процессов". Жалующиеся плакали, кричали друг на друга, на судей, каждая требуя для себя благоприятного решения. Вызывались свидетели, которых бу­дили телефонными звонками и требовали (конечно, не­утомимый Зленченко "на основании партдисциплины), ибо эти процессы всегда разбирались по ночам… Приго­воры суда были безапелляционные, что вносило еще большее озлобление… И я не преувеличиваю, утверждая, что почти каждую ночь, усталый от своей работы, я должен был копошиться в этом кухонном белье, в note 193этой обывательской грязи…
   И к этому "товарищескому" суду обращались не только жены рабочих и вообще малокультурные
   женщины, нет, мне вспоминается, как однажды Зленченко прибежал ко мне и, смакуя заранее "сенсационное" дело (он, этот праздношатающийся бездельник и пустопляс, со вкусом вникал в эти "дела", плавая в них, как рыба в воде), заявил мне:
   — Ах, товарищ Соломон, хорошо, что я застал вас… сегодня предстоит сенсационное дело… Жена высококвалифицированного товарища…. известного… стоящего на высоком посту, товарища Овсеенко - Анто­нова (В. А. Овсеенко - Антонов, с которым я познакомился в Берлине, когда он, будучи командующим одной из красноармейских армий, приезжал с какой - то комис­сий для обсуждения разных вопросов (не помню уж, каких), был впоследствии полпредом и вообще все время стоял и сейчас стоит на весьма высоких постах. — Автор.), требует суда… Возмутительная история… Товарищ X. на кухне похитила у нее, имейте в виду, при свидетелях, целую кастрюлю молока, вскипяченного для своих детей…
   (ldn-knigi, дополнение:


   http://www.hrono.ru/biograf/antonova.html

   Антонов-Овсеенко Владимир

   Антонов-Овсеенко Владимир Александрович (1884-1939) - видный советский военный деятель. В революционном движении - с 1901 г. В партию большевиков вступил в июне 1917 г. Во время Октябрьского вооруженного восстания - член Петроградского Военно-революционного комитета, один из руководителей штурма Зимнего дворца. На II Всероссийском съезде Советов вошел в состав Совета Народных Комиссаров в качестве члена Комитета по военным и морским делам. В конце 1917 -начале 1918 г. командовал советскими войсками, боровшимися против калединцев и Центральной рады. С марта по май 1918 г. - командующий войсками Юга России: с января по июнь 1919 г. - командующий Украинским фронтом. В 1922- 1924 гг. - начальник Политуправления Реввоенсовета Республики В последующие годы был на советской, военной, дипломатической работе. В 1923-1927 гг. примыкал к троцкистской оппозиции, в 1928 г. порвал с ней.
   См. Ф.Ф. Раскольников На боевых постах. М. 1964.
   -
   АНТОНОВ-ОВСЕЕНКО (настоящая фамилия - Овсеенко) Владимир Александрович (9.3.1883, Чернигов - 10.2.1938), партийный деятель, дипломат. Сын поручика. Образование получил в Петербургском юнкерском училище (1904). С 1901 активно участвовал в революционном движении, в 1903 вступил в РСДРП (меньшевиков). Был одним из организаторов восстания в Севастополе в 1906, за что был приговорен к смертной казни, замененной 20 годами каторги. Бежал из места заключения и скрывался в Финляндии, Москве и Петербурге. С 1910 в эмиграции. В мае 1917 вступил в РСДРП(б). С сентября 1917 комиссар Центробалта при Финляндском генерал-губернаторе. Вокт. 1917 входил в состав и был секретарем Петроградского военно-революционного комитета (ВРК), был одним из руководителей т.н. "штурма" Зимнего дворца, арестовал членов Временного правительства. Когда было сформировано первое большевистское правительство - СНК, Антонов-Овсеенко занял в нем пост наркома почт и телеграфов. В нояб.-дек. 1917 командующий войсками Петроградского речного округа. С дек. 1917 командующий красными войсками на Украине, в марте- мае 1918 главнокомандующий красными войсками на Юге России. С мая 1918 член Высшего военного совета, в сент.-окт. 1918 командующий гругппой армий Восточного фронта, с нояб. командующий Особой группой войск Курского направления и командующий Советской армией Украины. В январе - июне 1919 командующий Украинским фронтом. В сент. 1918 - мае 1919 член Реввоенсовета Республики. Занимая крупные военные посты, Антонов-Овсеенко не обладавший военными талантами, оставался прежде всего политическим руководителем. Во время командования им войсками на подчиненной ему территории широко применялись расстрелы заложников, а также массовые репрессии против "классовых врагов" и "националистов".
   В апр. 1919 переведен на хозяйственную работу и назначен председателем Тамбовского губисполкома. Жесткие меры Антонов-Овсеенко, в т.ч. по продразверстке, во многом способствовали тому, что доведенное до предела крестьянство Тамбовской губернии авг. 1920 подняло восстание, во главе которого встал А.С. Антонов. Антонов-Овсеенко в апреле 1920 был переведен в Москву, где последовательно занимал посты члена коллегий Наркомата труда, НКВД, Наркомата рабоче-крестьянской инспекции, пред. Военного ведомства в Главкомтруде, зам. пред. Малого СНК РСФСР. февр.-авг. 1921 пред. Полномочной комиссии ВЦИК по борьбе с бандитизмом в Тамбовской губернии. После разгрома Антоновского восстания войсками М.Н. Тухачевского под руководством Антонова-Овсеенко были предприняты массовые и неадекватно жестокие репрессии к участникам восстания, а также "пособникам", членам их семей и т.д. Фактически вся губерния была залита кровью. 11.06.1921 он вместе с Тухачевским подписал приказ, предусматривавший немедленный расстрел без суда для "граждан, отказывающихся называть свое имя", заложников, "в случае нахождения спрятанного оружия расстреливать на месте без суда старшего работника в семье", кроме того семьи, укрывавшие членов семьи или имущество бандитов, объявлялись бандитами с немедленным расстрелом и т.д. С авг. 1922 по янв. 1924 нач. Политуправления Реввоенсовета Республики (с 1923 - Реввоенсовета СССР). В 1923-27 примыкал к Л.Д. Троцкому, но в 1928 порвал с ним. В 1925 за связь с Троцким был снят с руководящих постов и назначен полпредом в Чехословакии. С 1928 полпред в Литве, с 1930 - в Польше. С 1934 прокурор РСФСР-, на этом посту содействовал установлению практики приговоров по "пролетарской необходимости". Во время Гражданской войны в Испании в 1936-37 занимал пост генерального консула в Барселоне - через этот город проходило подавляющее большинство военных грузов из СССР для коммунистических формирований. Отозван в Москву и 13.10.1937 арестован. Признан виновным в принадлежности к "троцкистской террористической и шпионской организации" и 08.02.1938 приговорен к смертной казни. Расстрелян. В 1956 реабилитирован.

   Использованы материалы из кн.: Залесский К.А. Империя Сталина. Биографический энциклопедический словарь. Москва, Вече, 2000
   -
   Антонов-Овсеенко (наст. фам. Овсеенко) Владимир Александрович (1883, Чернигов - 1938) - активный участник Октября, сов. военачальник, дипломат. Род. в семье строевого офицера. В 1901 окончил Воронежский кадетский корпус и по требованию отца поступил в Николаевское военное инженерное уч-ще. Отказался присягнуть "на верность царю и отечеству", объясняя это "органическим отвращением к военщине", и после краткосрочного ареста был отдан на поруки отцу. В 1902 ушел из дома и работал чернорабочим и кучером. Поступил в Петроградское юнкерское уч-ще и вел там рев. пропаганду. В 1902 Антонов-Овсеенко вступил в РСДРП. После окончания уч-ща в 1904 служил в Варшаве, где основал Варшавский военный комитет РСДРП и вел агитационную работу среди солдат и офицеров. В рев. 1905 - 1907 был одним из руководителей восстания в Новой Александрии в Польше и в Севастополе, за что был приговорен к смертной казни, замененной 20 годами каторжных работ. Бежал. Под чужими именами работал в Финляндии, Петрограде, Москве: В 1910, спасаясь от ареста, эмигрировал во Францию, где примкнул к меньшевикам. Во время мировой войны сотрудничал в газетах, солидаризуясь с большевиками в их отношении к войне. В 1917 по амнистии Антонов-Овсеенко вернулся в Россию, вступил в петроградскую организацию большевиков и вскоре вошел в число ее руководителей. Антонов-Овсеенко был одним из главных организаторов Октябрьского переворота. Член ВРК, он командовал захватом Зимнего дворца и арестом Временного правительства. На II Всеросс. съезде Советов Антонов-Овсеенко. вошел в состав СНК - первого Советского правительства - наркомом по военным и морским делам. Принял активное участие в подавлении выступления войск А.Ф. Керенского и П.Н. Краснова, вышедших на подступы к Петрограду. В период гражданской войны занимал ответственные командные должности. Участвовал в разгроме калединцев и корниловцев. В то же время решал социальные вопросы. Харьковские рабочие попросили Антонов-Овсеенко помочь им получить деньги, к-рые предприниматели не выплачивали своевременно из-за введенного 8-часового рабочего дня. Антонов-Овсеенко посадил 15 капиталистов в вагон поезда и объявил, что или они соберут миллион наличными, или их отправят на работу в рудники. Деньги были собраны, что вызвало восторг В. И. Ленина, к-рый отправил телеграмму: "Особенно одобряю и приветствую арест миллионеров-саботажников в вагоне I и II класса. Советую отправить их на полгода на принудительные работы в рудники.
   Еще раз приветствую вас за решительность и осуждаю колеблющихся". Решительно и жестко действовал Антонов-Овсеенко как уполномоченный ВЦИК по продразверстке в Витебской губ. и при подавлении крестьянского восстания в Тамбовской губ. Принимал активное участие в гос. строительстве: был членом коллегии Наркомтруда и НКВД, зам. председателя Малого Совнаркома, начальником Политуправления Реввоенсовета Республики. В 1924 - 1934 на дипломатической работе в Чехословакии, Литве и Польше. С 1934 прокурор РСФСР. В 1936 - 1937 - генеральный консул СССР в Испании. В 1937 Антонов-Овсеенко занял пост наркома юстиции РСФСР, но вскоре был арестован и Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к расстрелу как руководитель "троцкистской террористической и шпионской организации". Был восстановлен в партии и реабилитирован посмертно в 1956.
   Использованы материалы кн.: Шикман А.П. Деятели отечественной истории. Биографический справочник. Москва, 1997 г.
   -
   Антонов-Овсеенко (наст. фам. Овсеенко) Владимир Александрович (9 марта 1883, Чернигов,- 10 февр. 1938). Из семьи офицера. В рев. движении с 1901 (Варшава). Чл. РСДРП с 1902 (Петербург). Окончил Владимирское пех. уч-ще (1904. Петербург). В Рев-ции 1905 - 1907 один из руководителей воен. восстаний в Польше, Севастополе. В 1906 приговорён к смертной казни, замененной 20 годами каторги; бежал. С 1910 в эмиграции; примыкал к меньшевикам-партийцам. В кон. 1914 заявил о солидарности с большевиками по вопросу об отношении к империалистич. войне.

   С мая 1917 в России, вступил в большевист. партию в Петрограде. Чл. Воен. орг-ции при ЦК РСДРП(б); был направлен ЦК в Гельсингфорс, вёл рев. работу среди солдат Сев. фронта и моряков Балтфлота, один из ред. газ. "Волна". Участник Всерос. конференции фронтовых и тыловых орг-ций РСДРП(б) (июнь). После Июльского кризиса заключён в петрогр. тюрьму "Кресты"; совм. с Ф.Ф. Раскольниковым от имени арестованных большевиков подписал протест Врем. пр-ву против необоснованного ареста. 4 сент, освобожден под залог. Центробалтом назначен комиссаром при ген-губернаторе Финляндии, Участвовал во Всерос. Демокр. совещании (сент.).

   Дел. 2-го съезда моряков Балтфлота (сент- окт.), огласил текст воззвания "К угнетённым всех стран". 30 сент. избран чл. Финл. обл. бюро РСДРП(б). Чл. Орг. к-та и дел. съезда Советов Сев. области (окт.), избран чл. исполкома. 15 окт. участвовал в работе конференции воен. орг-ций РСДРП(б) Сев. фронта, от к-рого в нояб. избран чл. Учред. Собр. Чл. и секр. Петрогр. ВРК, с 21 окт. чл. Бюро ВРК. 23 окт. на заседании Петрогр. Совета РСД проинформировал о том, что большинство частей гарнизона выступает за установление власти Советов, что под большевист. контролем оружейные з-ды и склады, укреплено внеш. кольцо оборони Петрограда, вооружается Кр. Гвардия, парализованы действия штаба Петрогр. ВО и Врем. пр-ва.
   С 24 окт. чл. Полевого штаба ВРК, один из организаторов операций по блокированию Зимнего дворца; из Петропавл. крепости вечером 25 окт. направил ультиматум
   Врем. пр-ву. 26 окт. один из руководителей захвата Зимнего дворца и ареста Врем. пр-ва. Доложил 2-му Всерос. съезду Советов РСД о заключении в Петропавл. крепость министров Врем. пр-ва; избран чл. Президиума съезда. Вошёл в СНК - чл. К-та по воен. и мор. делам (нарком; отвечал за внутр. фронт). Во время подавления выступления А.Ф. Керенского-П.Н. Краснова (27 окт- 2 нояб.) чл. штаба Петрогр. ВО и пом. команд, войсками ВО, с 9 нояб. команд, войсками ВО. Вечером 28 нояб. в Петрограде был схвачен юнкерами, к-рые не расстреляли Антонова-Овсеенко - надеялись обменять его на 50 арестованных юнкеров, утром 29 нояб. при посредничестве амер. журналиста А.Р. Вильямса освобожден рев. моряками.

   С дек. команд, войсками в боях с казаками атамана А.М. Каледина на Дону, с гайдамаками Центр. Рады и австро-герм. оккупантами на Украине. Один из организаторов Кр. Армии. В кон. авг- нач. сент. 1918 возглавлял сов. делегацию на переговорах в Берлине с представителями герм. пр-ва о возможности участия нем. войск в вооруж. борьбе с англ. оккупантами на севере Европ. России. В годы Гражд. войны на воен., затем, на гос. и дипл. работе. 13 окт. 1937 арестован и 8 февр. 1938 Воен. коллегией Верх. суда СССР приговорён к расстрелу по обвинению в принадлежности к рук-ву "троцкистской террорист и шпионской орг-ций". В 1956 реабилитирован.

   Использованы материалы статьи В.Н. Заботина в кн.: Политические деятели России 1917. биографический словарь. Москва, 1993
   Сочинения:
   Под вымпелом Октября, М., 1923;
   В семнадцатом году, М., 1933: В революции, М. 1983;
   За работой (Набег Краснова), в кн.: Воспоминания о В.И. Ленине, т. 5, М., 1990.
   Литература:
   Paкитин А. В.А. Антонов-Овсеенко. Л., 1989. )

   И было разбирательство, тянувшееся всю ночь…
   Но среди этих кухонных "сенсационных дел" встречались и дела с особенным привкусом, в которых, хотя и сказывалась та же пошлость и мещанство, но было и нечто от великого человеконенавистничества… Я приведу вкратце описание одного такого дела, сохранившегося у меня в памяти, в надежде, что читатель не посетует на меня за это, ибо в нем недурно ха­рактеризуются нравы "товарищей"…
   Сперва несколько слов о составе суда. Членами его, кроме меня, председателя были: Дауге, note 194московский зубной врач, очень известный в Москве в высокоаристократических сферах, старый партийный работник, довольно популярный в Латвии, как второстепенный поэт, человек очень приличный, и Сергей Александрович Гарин. Последний представляет собою интересную фигуру.
   После большевистского переворота он, находясь в то время с семьей в Копенгагене в качестве пред­ставителя Красного Креста, самостоятельно объявил себя представителем советского правительства, держал себя, как посланник, входил в переговоры с негоциантами о покупке разных товаров… Ему верили в Дании. Но это неудивительно. А удивительно то, что само советское правительство поверило ему, принимало всерьез его донесения и визы, и писало ему. Когда я был в Берлине, мне, по поручению Коминдела, раскусившего, наконец, что это просто самозванец, при­шлось дезавуировать его и потребовать, чтобы он воз­вратился в Россию. Он вступил со мной в оживленную переписку… Когда приезжавший в Берлин Красин поехал через Копенгаген в Стокгольм, где находилась его семья, я просил его повидаться с Гариным и постараться подействовать на него… Затем я потерял Гарина из вида и встретился с ним уже в "Метрополе", где и познакомился с ним, как с членом товарищеского суда… Он жил в "Метрополе", занимал со своей семьей в нескольких этажах несколько комнат. Он был членом коллегии ВЧК, и его боялись и относились к нему с почтением. Ходил он в черной кожаной куртке (мундир чекистов), на ко­торой у него был нацеплен университетский жетон. Всем и всякому он говорил, что он писатель, автор "Детства Темы" и других произведений покойного note 195Михайловского - Гарина…
   Затем он был удален за какие - то неблаговидные действия из коллегии ВЧК и стал председателем Народного суда… Он часто зазывал меня к себе. Жил он широко — утонченные яства, вина… И он и его семья щеголяли драгоценностями… Но однажды он был арестован по обвинению в вымо­гательстве, взяточничестве и пр. Тут вскрылось, что окончил он только городское училище и пр. Ему угрожал расстрел… Но в конце концов, хотя и признан­ный виновным, он получил какое - то место в Одессе…
   И вот однажды ко мне снова влетел Зленченко. Он весь сиял от предвкушений…
   И захлебываясь и не скрывая своего восторга, он сообщил мне, что сегодня предстоит «важное, сногсшибательное дело»….
   — Вы знаете товарища Певзнера? Как, нет? О, это крупный, известный партийный работник (Действительно, крупный партийный работник , все вре­мя занимавший видные места. — Автор.) выда­ющейся товарищ. Он только что прибыл с юга… Так вот он внес мне заявление, что живущая здесь со своим мужем… они только что поженились… това­рищ Гиммельфарб состояла у Деникина в Одессе шпионкой, выдавая скрывающихся во время оккупации Одес­сы большевиков, и что, благодаря ей, масса их была расстреляна… У него куча свидетелей… Вы видите, кем наполнен «Второй дом советов"?… Нужна хорошая метла…
   Гиммельфарба я немного знал еще до революции, когда он работал в каком то издательстве, не помню уж, в качестве кого.. Затем я встретил его уже в note 196"Метрополе". Это был, как мне кажется, довольно приличный человек, хотя примазавшийся к большевикам уже после переворота. Он занимал какое - то место, довольно ответственное, в одном из советских учреждений. Жены его я не знал да и с ним был мало знаком.
   Сообщая мне об этом предстоящем деле, 3ленченко, этот неумный бездельник, уже заранее, до суда, решил дело, и считал, что тут и речи быть не может о ложном заявлении со стороны "такого выдающегося товарища", как Певзнер, прибывшего в Москву для весьма ответственной партийной работы, к которой он не может приступить, ибо ему негде жить (в "Метро­поле" и вообще в Москве, был, тянущийся до сих пор, жилищный кризис). Он-де, с удивлением и негодованием встретился с женой Гиммельфарба, которая с мужем живет в этом доме советов… Ее - де, по решению Зленченко, необходимо в порядке постановления товарищеского суда, выселить… тогда и муж вы­селится, и можно будет их комнату предоставить "за­служенному" товарищу Певзнеру… Зленченко — это было его обыкновение — уже заранее старался повлиять на состав товарищеского суда… Но уже из его объяснений, таких настойчивых и с предвзятыми решениями, я почувствовал ложь в этом серьезном деле… Я сказал ему, что, по моему, это дело подсудно не нам, а что его должен рассматривать высший трибунал. Но Зленченко стал уверять меня, что Певзнер, зная жену Гиммельфарба чуть не с детства, не хочет ей вредить, а потому настаивает на том, чтобы дело рассмотрел наш товарищеский суд.
   Все это было весьма глупо и подозрительно и, желая (в данном случае это было совершенно искренно) note 197разобраться в этом, как мне чувствовалось, навете, я больше не возражал Зленченко.
   И весь вечер и почти всю ночь мы разбирали это поистине сенсационное и кричащее дело.
   Открыв заседание, я обратился к Певзнеру с вопросом, в чем он обвиняет жену Гиммельфарба? Бойко и смело он повторил свое обвинение, украсив его разными подробностями.
   — Вы понимаете, товарищ Певзнер, что ваше обвинение весьма тяжкое?
   — Я вполне понимаю это, товарищ председатель, — ответил он.
   — И вы настаиваете на нем?
   — Да, настаиваю… У меня есть масса свидетелей, и среди них имеются люди, на которых она доносила и которые только случайно избегли расстрела…
   Я дал слово жене Гиммельфарба.
   И она, и ее муж, бледные и запуганные, стояли предо мной. Она с возмущением и гадливостью, но спокойно опровергла эти обвинения, сказав, что с Певзнером у нее старые сче­ты, что он ухаживал за ней… Были вызваны свидетели, как обвинителя, так и обвиняемой. И в конце концов истина всплыла. Грязная истина. Перекрестным допросом было категорически установлено, что Певзнер, не имея помещения и желая получить комнату в "Метро­поле", решил оговорить жену Гиммельфарба с тем, чтобы воспользоваться их комнатой… Установлено было, что во время оккупации Одессы Деникиным, жена Гим­мельфарба сама скрывалась и помогала своим товарищам прятаться, и что ни в каких сомнительных сношениях никто ее не подозревал… Все говорили о ней только хорошее.
   note 198Уличенный в злостной клевете, Певзнер, путаясь и сбиваясь и потея, припертый к стене, как свидете­лями обвиняемой, так в конечном счете (благодаря установленным мною очным ставкам) и своими собственными, должен был признаться в облыжном доносе.
   Мы, т. е., суд, удалились в совещательную комна­ту. За нами хотел пройти туда и Зленченко.
   — Вы что, товарищ Зленченко? — сурово остановил я его.
   — Я… я хотел только поговорить с вами, това­рищ, прежде чем вы вынесете то или иное решение…
   — Виноват, товарищ, Зленченко, — резко оборвал я его. — Вы могли говорить во время разбиратель­ства. А теперь я не могу допустить никаких бесед с членами суда и прошу вас уйти…
   — Что за бюрократизм, — сказал он и вышел.
   Мы совещались не более четверти часа и вынесли мотивированный приговор, в котором признали Певзнера виновным в умышленной злостной клевете, с постановлением довести о его поступке до сведения партии через нашу ячейку… Тем не менее, как видно из газет, этот товарищ Певзнер (если это тот самый) и сейчас стоит на ответственных постах в советской России.
   Комментарии здесь, конечно, излишни…

   Вообще в "Метрополе" не было покоя: разные дела, партийные и непартийные, очереди при получении убогого пайка… Да, эти очереди… Сколько сил и времени отнимали они! Дело в том, что живущим в "Метрополе" выдавали пайки. В это понятие входило: хлеб (по разрядам), сахар, белая мука (только note 199коммунистам), селедки, сушеные фрукты, монпансье…. Таковы главнейшие продукты, входившие в понятие пайка. Но названия ничего, в сущности не говорят. Надо отме­тить, что "Метрополь" был в "сферах", не знаю уж, почему, не в фаворе, и потому пайки там были слабы, значительно хуже, чем, например, в "Первом дом советов" (бывшая гостиница "Националь"), где и пайки были обильные и разнообразные и обеды гораздо лучше и вообще все условия жизни были боле культурны. Но самые жирные куски выдавались в Кремль, где все и стремились поселиться всякими правдами и неправдами…
   Но возвращаюсь к "Метрополю". Все эти пайки выда­вались крайне нерегулярно. Например, хлеб. Каждому полагалось, в соответствии с разрядом, определенное количество хлеба в день (от четверти фунта до фун­та), правда, плохого ржаного хлеба, недопеченного и со всякими примесями, как солома, щепки, песок и т. п. Но часто проходили дни и недели, а хлеба не выдавали. И в таких случаях все спрашивали друг друга: "Не знаете ли, будут сегодня выдавать хлеб?"
   Все волно­вались, голодали и, наконец, обращались к "спекулянтам" на Сухаревку, в Охотный ряд и пр. Еще реже выдавался сахар, который частенько заменялся мон­пансье… И, само собою, при известии, что выдают хлеб, сахар, крупу и пр., все торопились скоре стать в оче­редь… Ссоры, дрязги, взаимная ругань… Такие же очереди образовывались у кубов с горячей водой, тоже сопровождавшиеся теми же сценами…
   Имелась в "Метрополе" и столовая. Но в ней давалось нечто совсем неудобо­варимое, какие то супы в виде дурно пахнущей мутной болтушки, вареная чечевица, котлеты из картофельной шелухи… и это все неряшливо приготовленное и почти несъедобное… Правда, помимо пайков, выдаваемых в note 200"Метрополе", разные товарищи получали еще и пайки по местам своих служб. Наилучшие пайки выдавались (Кремль, был, конечно, вне конкурса) в том комиссариате, который ведал государственным продовольствием, т. е., в Наркомпроде, служащие которого поль­зовались вообще исключительными условиями, как в отношении провизии, так и одежды и обуви… Ясно, что это неравенство порождало зависть и обиды…
   И Сухаревка и Охотный ряд считались средоточием спекулянтов. "Де - юре" торговля там была за­прещена. Но тем не менее рынки эти существовали у всех на виду. Правда, там вечно устраивались облавы милицией и чекистами. Но все как то освоились с этим обычным явлением, приспособились к нему, поспешно убегая (были даже особые часовые, предупреждавшие о приближении обхода) при появлении облавы и вновь воз­вращаясь после того, как "охотники", забрав то или иное количество жертв, удалялись… Но жизнь сильнее всяких регламентаций и все, и партийные коммунисты и «буржуи» покупали на этих рынках, часто не имея денег, тут же продавая разные вещи…
   В "Метрополе" существовала и прислуга, которая сперва еще кое - как исполняла свои обязанности. Но вскоре «великий» Зленченко, которому не давали покоя "лавры Мильтиады", издал от имени бюро ячейки осо­бую "декларацию" освобождения прислуги от исполнения "унижающих человеческое достоинство" обязанностей. Таковыми считалась уборка умывальников и проч. по­суды. И в скором времени наша прислуга, расшири­тельно толкуя эту "декларацию", совсем перестала уби­рать комнаты и при некультурности их обитателей всю­ду воцарилась грязь и страшная вонь…
   note 201Не могу не привести разговора, который у меня был со стариком - полотером, оставшимся верным старым «буржуазным» привычкам. Он в положен­ное время аккуратно приходил (полы из экономии не натирались) производить генеральную чистку, хотя отно­сясь презрительно к массе новых аборигенов некогда блестящего "Метрополя", он к ним не заходил, и те окончательно гибли — да простит мне читатель это выражение — в собственном навозе. Ко мне старик относился с приязнью. И вот, как то, убирая у меня, (я жил тогда в помещении Красина, уехавшего в Лондон), он по обыкновенно разговорился со мной.
   — А что, Егорий Александрович, дозвольте спро­сить, вы из каких будете? не из дворян?
   — Да, Михаил Иванович, из дворян….
   — Так - с… ну, а Леонид Борисович, он тоже из благородных?
   — Он сын исправника…
   — А, ну, значить, тоже из господ — оно и видно, по поведению видно, не то что вся эта шантрапа "товари­щи", — с каким - то омерзением махнул рукой ста­рик. — Э-х, Егорий Александрович, конечно, слов нет… слобода всем нужна, что и говорить, но только ее понимать надо, слободу - то, что она есть… Вон те­перь все кричат "долой буржуев!". Нет, ты стой - по­годи, брат, пускай «буржуй», но ты посмотри в корень, какой он такой человек есть, буржуй - то, али капиталист?… Вот что… Гляди, он и образован и поведением бьет тебя, — вежливость и все такое, прямо сделайте ваше одолжение, все по хорошему. А нынче то что… Ладно, прежнего буржуя убрали, загнали в свинячий угол. Ладно, ну, а что же сами то товарищи? Кто они?…
   note 202Он остановился со щеткой в руках и, выразительно хитро подмигивая мне глазом, на мгновение замолчал, как бы ожидая от меня ответа.
   — А я вот прямо, как перед истинным Богом скажу тебе, Егорий Александрович, буржуя то они упразднили, а сами на его место… Верно тебе говорю, Егорий Александрович, теперь они буржуи… Только где им?… Ты посмотри на него, братец ты мой, что ты… нешто можно его сверстать с прежним то буржуем!… Да нипочем, — тот то был и аккуратный и образован­ный, знал и понимал, что и к чему, одним словом, был настояний господин… Ну, конечно, что говорить, соблюдал свой антирес, слов нет… А нонишний - то, "товарищ - буржуй" - то, что он есть?… Да, ты, па­рень, глядь - погляди на него'… в самый пуп, в самое нутро его погляди!… Да ведь от него на три версты нуж…ком разит, не продохнешь, не отплюешься, не отчихаешься… Ну, а насчет своего антиресу, так ведь он, брат, прежнему то сто очков вперед даст!… Руки загребущи, глаза завидущи и… прямо за глотку хватает и рвет, зубами рвет!!. И чавкает, тьфу ты мерзость какая!… А сам то, орет "пролетарии всех стран…!", да "долой буржуев!"… и грабит, и копит, и ты, знай, не замай его, потому его сила…
   — Это я вам, Егорий Александрович, от всей ду­ши говорю, и не боюсь я их, в глаза им это говорю — сердятся, а мне что… плевать мне на них, пусть знают, как я их считаю, вот тебе и весь сказ… Вчера вот один из них, как я его старым делом стал вычи­тывать, и говорит мне: "смотри, мол, старик, за эти вот самые слова тебя и в Чеку можно представить, по­тому, как ты есть контр-революционер!»… Ах, ты note 203поди ты, Бог твою бабушку любил!… Обложил я его что ни есть последними словами: отстань, мол, слякоть, рвань поросячья… иди доноси!..
   На эту тему старик часто и долго беседовал со мной. И надо отметить, что в таком же духе по всей Москве шли почти нескрываемые разговоры, из которых была ясна та жгучая, но, как я выше отметил, бессильная ненависть к новым порядкам, новым правителям… Я не буду приводить их, не буду в особен­ности, в виду того, что читатель, интересующийся тем средостением, которое создали из России большевики и отношением к ним населения, может в подробностях познакомиться с ними по книге Жозефа Дуйэ, полной ужасающих, душу возмущающих описаний тех мук и страданий, которые выпали на долю русской демократии — крестьян, рабочих и интеллигенции. (Joseph Douillet: «Moscou sans voiles», Автор этой книги был бельгийским консулом в Poccии. В советские времена он был уполномоченным верховного комиссара Фритьофа Нансена. Описывая разные жестокости, которых часто он был свидетелем или которые были ему известны по его официальному положению, он документально их обосновывает, часто с указанием не только имен, но и адресов пострадавших. — Автор.)

   XIV.

   По инициативе товарища Зленченко, с его вечной "партийной дисциплиной", меня постоянно избирали председателем собраний ячейки, который всегда про­исходили поздно вечером, начинаясь note 204около 11-12 часов и кончались в 2 - 3 часа ночи. Всех присутствующих заставляли расписываться в особом "листе - де-презанс", который передавался бюро ячейки, выносив­шее затем постановления о возмездии отсутствующим — замечания, выговоры на собраний, предупреждения и пр.. Отсутствовавшие должны были оправдываться, доказы­вать законность своего абсентеизма дежурствами, исполнением тех или иных поручений партии, усиленной ра­ботой в советских учреждениях, командировками и т. под. Зленченко распекал (конечно, высшим он не смел делать внушений) провинившихся, щедро напоми­ная о "партийной дисциплине". Но во всяком случае все были настолько терроризированы, что даже и высшие партийные и советские работники, как, например, Сольц, Преображенский, Литвинов и другие, чтобы избежать нареканий и доносов в московский комитет партии со всеми их последствиями и объяснениями, явля­лись обыкновенно в собрание перед его началом, расписывались в "лист - де - презанс"", а затем незаметно потихоньку уходили… совсем, как в старые времена студенты, которые расписывались у педелей.
   Чем же занималась эта ячейка (Упомяну попутно, что я, помимо этой ячейки, числился еще и в ячейке Наркомвнешторга, которая состояла всего из пяти человек — во всем учреждении только и было коммунистов . — Автор.), каков был круг ее обязанностей?
   Вспоминая теперь через много лет об этом, я могу, не обинуясь, сказать, что главным занятием ее были дрязги между отдельными членами, которые выно­сились на общие собрания. Говорились речи, сыпались, как из рога изобилия, взаимные оскорбления. Происхо­дили выборы в районные и другие комитеты, note 205обсуждались вопросы о пайках, приносились жалобы на администрацию отеля и пр. И, между прочим, обсуждались вопросы о пропаганде среди непартийных обитателей "Метрополя", об организации их в кружки… Все это было нудно и скучно и утомительно, ибо занимало мно­го времени и всегда по ночам..
   Конечно, все вопросы решались в конечном счете путем голосования Не помню уж, по какому слу­чаю, собрание ячейки разбирало жалобу одного из членов ее на бюро, а, главным образом, на Зленченко. Собрание должно было входить в скучные подробности какого - то чисто кляузного дела. Говорились горячие, озлобленные речи с ораторскими потугами. Зленченко и члены бюро и оправдывались, и нападали, и все друг другу угрожали, кричали о своем влиянии в партии, кри­чали о своей честности, ссылались на свои близкие отношения с выдающимися партийными лицами… Мои попыт­ки, как председателя, привести эти жаркие прения в сколько-нибудь приличный тон, прекратить взаимные оскорбления, попытки остановить ораторов и даже ли­шить слова некоторых наиболее зарвавшихся, так и сыпавших ругательствами, не только не встретили сочувствия среди собрания, но, наоборот, вызвали нарекания на меня, отлившиеся в конце концов в самую непо­зволительную ругань по моему адресу… Я несколько раз отказывался, в виду этого, от председательствования, но меня, ссылаясь на "партийную дисциплину", заставля­ли вести собрание…
   Наконец, когда были уже вылиты ушаты и бочки помоев друг на друга и на меня и когда не оставалось уже ничего другого, как схватиться в рукопашную, мне удалось остановить "прения" и по­ставить на голосование вопрос о доверии нынешнему составу ячейки, что вызвало новый взрыв ораторских note 206упражнений и ругани..
   Это было одно из первых заседаний ячейки, в котором я участвовал. Живя все время заграницей, я не знал о том, что в практике советского режима и коммунистической партии была установлена система исключительно открытого голосования по всем, даже самым деликатным личным вопросам И вот, ставя этот вопрос, я "позволил себе" сказать, что, как персональный, этот вопрос должен голосоваться пу­тем тайной подачи голосов…. Это вызвало целую бурю возражений и новых оскорблений по моему адресу… Раз­дались обвинения меня в том, что я "кадет", бюрократ… Взяв слово, Зленченко стал настаивать на открытом голосовании, так как нам - де, коммунистам, нечего бояться высказывать и отстаивать свои мнения и взгляды прямо «в лоб», что такое мое предложение является "явно контрреволюционным", нарушает уста­новившуюся в советской партийной практике систему, толкая нас назад от завоеваний партии к «буржуазным нравам и обычаям»..
   Голосование было открытое. Зленченко и другие члены бюро внимательно следили и отмечали в списке, кто голосовал против?.. Таких было немного: люди боялись!.. Боялись доносов…
   На другой день после собрания Зленченко вызвал меня в бюро ячейки, где все бюро с многозначащими указаниями сделало мне строгое внушение и, снисходя лишь к тому, что я, долго находясь вне советской России, не знал об установившейся системе голосования, "на первый раз" решило оставить это "дело" без последствий, не донося в центр…
   Напомню читателю, что во всей советской России все вопросы note 207решаются,в целях наблюдения за голосующими, открытой подачей голосов. И вот, как это происходит. Возьмем любые выборные собрания. Председателями на них (как и весь президиум) всегда являются коммунисты. Оглашая список намеченных этой государственной партией кандидатов, председатель заявляет:
   — Прошу товарищей и граждан, не согласных утвердить этот список, поднять руку.
   Все граждане хорошо знают, что за голосующими следят, что имена голосующих против, заносятся в списки неблагонадежных, что им угрожают всякие неприятности, месть, аресты .. И поэтому понятно, что надо иметь бесконечно много гражданского мужества, чтобы голосовать против и, разумеется, таких смельчаков бывает мало.
   На общем собрании всех живущих в "Метропо­ле", где я опять - таки "на основании партийной дисципли­ны", должен был по распоряжению бюро ячейки пред­седательствовать, происходили тоже разного рода дрязги и взаимные нападки. Нападали главным образом на запуганных и забитых непартийцев, которых, кстати сказать, постепенно усиленно выживали из "Метропо­ля". Конечно, разного рода возлюбленные ("содкомы") и их присные и вообще лица, живущие в «Метрополе» по протекции разных сильных мира сего, были хорошо забронированы и их не смели касаться. Но тем острее и "принципиальнее" были нападки на слабо защищенных или совсем незащищенных. Упомяну о выселении С. Г. Горчакова. Это был старый уже человек, бывший круп­ный чиновник министерства торговли и промышленности (кажется, действительный статский советник), оставшийся на службе и в советские времена, и еще до моего приезда в Москву назначенный Елизаровым note 208управляющим делами комиссариата. Он служил верой и прав­дой новому правительству, в отношении которого был вполне лойялен. Оба его сына были офицерами красной армии, и один из них даже заслужил орден "красного знамени". Впоследствии С. Г. Горчаков был торгпредом в Италии. В " Метрополе " он жил с женой, замужней дочерью и ее ребенком, ютясь в одной небольшой комнате. В один прекрасный день ячейка устремила на него свой взор (его комната понадобилась "партийцу") и ему было предложено немедленно выехать. Он бросился ко мне. Мое предстательство не помогло. Я обратился к Красину, хорошо знавшему Горчакова и очень ценившего его. Но и заступничество Красина не помогло, и Горчаков должен был, в виду жилищного кризиса остаться с семьей хоть на улице. Куда было даваться человеку с волчьим паспортом «беспартийного». А дело происходило зимою. Поэтому я разрешил ему занять одну комнату в помещении комиссариата.
   Вот из таких - то дел и состояли, главным об­разом, занятия общих собраний живущих в "Метро­поль"… Но одно собрание врезалось в мою память, так как в этот день произошло событие, вызвавшее в "Метрополь", и среди партии, и в советском правительстве глубокую панику. Это было 25 сентября 1919 г. в самый разгар гражданской войны.
   Шло одно из обычных собраний в роскошном белом зале "Метрополя". Кто - то из коммунистов, по назначению ячейки, прочел трафаретный доклад с призывом идти в коммунистическую партию. Шли какие-то нудные и вялые прения: ведь никто не мог, т. е., не смел возражать, а потому в этих "прениях" беспартийная публика ограничивалась тем, что задавала note 209докладчику вопросы. Он скучно и без всякого подъема — ведь он был докладчиком по назначению — играя избитыми митинговыми лозунгами, отвечал и пояснял. Я и весь президиум находились на эстраде (место оркест­ра в прежние времена), помещавшейся у входа в зал из вестибюля.
   Вдруг резко распахнулась дверь и в нее театраль­но, как гонец в опере, стремительно вошел какой-то товарищ.. Он был явно взволнован и быстро подошел к эстраде. На нем была белая русская рубаха, и на его спине ярко выделялись пятна крови…
   Появление его сразу же вызвало у настороженной, вечно ждущей какого-нибудь несчастья, публики, движение… Смущенный очередной оратор смолк, остано­вившись на полуслов. Не зная еще ничего, но опасаясь паники, в потенциале уже появившейся, я громко предложил оратору продолжать его речь, цыкнул на под­нявшихся, было, и двинувшихся к выходу и пригласил «вестника» подняться на эстраду.
   — В чем дело? — шепотом спросил я его.,
   — Я сейчас был на собрании в Леонтьевском переулке, — взволнованным шепотом ответил он, — эсеры бросили бомбы… масса убитых и раненых… я сам ранен…
   Дав оратору закончить очередное слово, я обра­тился к собравшимся, стараясь их успокоить, и сообщил вкратце о происшествии. Затем я закрыл заседание.
   По телефону мы узнали подробности, которые я опускаю в виду того, что в свое время это событие бы­ло подробно описано и освещено прессой.
   В "Метрополе" поднялась паника. Пришли еще свидетели происшедшего, которые взволнованно note 210описывали, как произошел взрыв и пр. Все разбились по группам, в которых шло тревожное обсуждение события..
   Я поднялся к себе. Было уже поздно, часов около 12-ти ночи. Я стал ужинать. Вдруг зазвенел телефон.
   — Товарищ Соломон? — спросил голос Зленченко.
   — Я… В чем дело?
   — По распоряжение московского комитета всем коммунистам собраться на площадке в вестибюле и вместе "сомкнутым строем" идти в штаб партии… Скорее, товарищ Соломон!… Захватите револьвер…
   Весь "Метрополь" был в движении и смятении. Ползли самые ужасные слухи. Передавалось, что Москва уже объята восстанием, во главе которого стоят эсеры, движущееся с толпами восставших рабочих и красноармейцев в центр города, и пр. и пр… Воображение и фантазия разыгрались.. Был даже слух, что в самом Кремле идут схватки, что многие, и в том числе Ленин, уже скрылись….
   На площадке в вестибюле столпились коммунисты, мужчины и женщины. Среди них находился и Зленченко, раздававший какие - то приказы об охране "Метрополя". Он имел вид главнокомандующего. Многие были во­оружены.
   — Товарищ Зленченко, — обратилась к нему одна почтенная коммунистка, старая партийная работ­ница, — а разве мы, женщины, тоже должны идти в штаб?… Это от нас толку?…
   — Как!? Вы, старая партийная работница, задаете такой вопрос!? — накинулся на нее Зленченко. — Нуж­ны все, и стар и млад… Надо спасать советский строй!..
   note 211Партийная дисциплина, товарищ… Строимся и идем! — скомандовал он.
   Была ужасная осенняя погода. Шел дождь. Улицы почти не были освещены. Я, спотыкаясь на каждом ша­гу, ничего почти не видя из за своей близорукости и из - за дождя, покрывавшего мелкой пылью мои очки, шел, поддерживаемый самим Зленченко… Пришли в штаб. Долго ждали, но наконец, начальник штаба стал нас спрашивать. Узнав мой возраст и что я "зам", он отпустил меня, сказав, что я освобожда­юсь от несения патрульной и караульной службы, но должен нести службу по внутренней охране «Второго дома советов». К моему удивлению, молодой и здоро­вый Зленченко стал униженно отпрашиваться, ссылаясь на свое положение председателя ячейки, которому-де, необходимо в эту трудную минуту быть в "Метрополе" Его отпустили. Женщины тоже были отпущены. Оставшимся тотчас же были розданы винтовки и они были посланы для несения патрульной службы…
   Около трех часов все мы, забракованные штабом, возвратились в "Метрополь". В вестибюле были учреждены усиленные дежурства членов партии, снабженных винтовками. Дежурили и женщины. Эта тревога продолжалась дня два - три. Среди обитателей "Метропо­ля" шли, все разрастаясь, самые нелепые слухи о происходящих в городе событиях. Многие собирали, как я это уже описывал при панике в берлинском посольстве, свои вещи, чтобы в случае чего, было легче бежать… Некоторые прятали свои партийные билеты и извлекали на свет Божий разные старые, времен цариз­ма и Временного Правительства, удостоверения и доку­менты. Коммунисты начали забегать к «буржуям", ко­торые стали поднимать головы и в душах которых note 212закопошились надежды. Позже я узнал, что и в Петер­бурге, в местах расположения коммунистов, повторя­лись сцены паники и растерянности.
   Передавали, что сам "генерал - губернатор" Петрограда, Зиновьев, хотел уже бежать, но его удержали… Растерялись кремлевские сановники…
   Но если, как мы видели, событие в Леонтьевском переулке вызвало такой переполох, то уж нечто совсем исключительное началось, когда в Москве стало известно, что продвигавшаяся вперед армия Деникина, дошла до Тулы. Правда, эта паника нарастала исподволь и, собственно, началась, все развиваясь и усиливаясь, с того момента, как Деникиным был взят Орел. Уже тогда предусмотрительные "товарищи" стали пригото­влять себе разные паспорта с фальшивыми именами и пр. Уже тогда началось подыгрывание к «буржуям», возобновление старых буржуазных знакомств и отношений, собирание и устройство набранных драгоцен­ностей в безопасные места… Но когда стало известным, что Деникин уже близок, по слухам, к Серпухо­ву… Подольску… все, уже не скрывались, стали дрожать, откровенно разговаривать друг с другом, как быть, что сделать, чтобы спастись…
   Кстати, должен упомянуть, что эти паники с их малодушием и подчас весьма откровенными взаимными разговорами были затем, когда утих пожар, использованы ловкими товарищами для взаимных политических доносов… Мне лично, как "заму", один из моих весьма ответственных сотрудников доносил на некоторых своих подчиненных… Особенно же волновались рядовые коммунисты и чекисты. Первые, сознавая, что они будут брошены на произвол судьбы заправилами, которым было не до них, плакались и жаловались, что они лишены note 213возможности что бы то ни было предпринять, чтобы спастись при помощи фальшивых паспортов, и что в случае чего, им не миновать суровой расправы, что им грозит виселица. Разговоры эти шли почти открыто. Но особен­но мрачны были чекисты, тайные и явные, состоявшие из всякого сброда. Правда, они стояли близко к сферам, в значительной степени близко стояли они и к технической возможности подготовить себе разные фальшивки и вообще "переменить портрет", но и они понимали, что будут брошены заправилами, которые думали лишь о своей шкуре. И трусость, звериная трусость, усилива­ющаяся сознанием своих преступлений, всецело овладела ими, и они тоже старались заискивать у «буржуев»…
   Когда же под влиянием реальных известий и фантастических слухов наступил момент, так сказать, кульминационной точки животного страха и паники, ко­гда возбужденной фантазии коммунистов всюду стали мерещиться враги, «белые» и контрреволюционеры, их малодушие дошло до чудовищно - позорных размеров… Помимо заискиваний в «буржуях», люди уже в откры­тую старались скрыть свой коммунистически образ… даже в коридорах "Метрополя" можно было видеть валяющиеся разорванные партийные билеты…
   И вот, в это время мне понадобилось повидаться с Литвиновым по одному спешному служебному делу. По советским понятиям было еще не поздно — всего около 12-ти часов ночи. Литвинов тоже жил в "Метрополе". Я спустился к нему. Постучал в дверь. Долгое молчание. Я еще раз постучал, уже сильнее. Опять молчание. Лишь из за запертой двери доносились ко мне какие - то глухие звуки торопливых шагов, выдвигаемых ящиков… Наконец, я услыхал сквозь note 214запертую дверь придушенный голос Литвинова:
   — Кто там?
   — Откройте, Максим Максимович.. Это я, Соломон…
   — Это точно вы, Георгий Александрович?
   — Да, это я, Соломон… Мне нужно повидать вас по спешному делу…
   Дверь отворилась. Передо мной стоял бледный и растрепанный Литвинов. В рук он держал браунинг..
   — Что это вы, Максим Максимович? — спросил я входя. — С браунингом?…
   — Сами знаете, какие теперь времена… это на всякий случай, — ответил он, переводя дыхание и кладя револьвер на ночной столик…
   Пожалуй, еще большая растерянность охватила всех при продвижении армии Юденича, которая, как известно, дошла почти до Петербурга… Ну, конечно, по обыкновению, стали циркулировать самые страшные слухи, украшенные и дополненные трусливой фантазией.
   Меня внезапно экстренно вызвал к телефону Красин.
   — Ты будешь у себя минут через десять - пят­надцать? — спросил он торопливо.
   — Буду… А в чем дело?
   — Я сейчас тебе объясню… через десять минут буду у тебя… пока, — и он повесил трубку.
   Он вошел ко мне с видом весьма озабоченным.
   — Через час я должен ехать в Петербург, — начал он. — Дело очень серьезное .. Меня только что note 215вызвал Ленин, совнарком просит меня немедленно выехать в Петербург и озаботиться защитой его от приближающегося Юденича… Там полная растерян­ность. Юденич находится по спутанным слухам, чуть ли не в Царском Селе уже…. Зиновьев хотел бежать, но его не выпустили и среди рабочих чуть не вышел бунт из за этого… Его чуть ли не насильно задер­жали…
   — Но ведь там же находится Троцкий, — перебил я его вопросом.
   — Да вот, в том то и дело, что "фельдмаршал" совсем растерялся… Он издал распоряжение, чтобы жители и власти занялись постройкой на улицах баррикад для защиты города… Это верх растерянности и глупости… Одним словом, я еду… Но дело в том, что часть армии Юденича движется по направлению к Москве через Бологое и находится уже чуть ли не на подступах к нему.. Я говорил по телефону с Бологим… но не добился никакого толка… Меня предупреждают, что в Бологом я могу попасть в руки Юденича… Так вот, Жоржик, в случае чего, я хочу тебя попросить…
   И он обратился ко мне с рядом чисто личных, глубоко интимных просьб позаботиться об семье, жене и трех дочерях, моих больших любимицах…
   Но это не относится к теме моих воспоминаний.. Это глубоко личное.
   Мы простились и он уехал.
   Потом, когда опасность миновала, он рассказал о той малодушной растерянности, в которой он застал наших «вождей» — этих прославленных Троцкого и Зиновьева. Скажу вкратце, что Красин, имея от Лени­на неограниченные полномочия, быстро и энергично note 216занялся делом обороны, приспособляя технику, и своим спокойствием и мужеством ободрял запуганных защитников столицы.
   (Так, у меня осталось в памяти, что он, в виду отсутствия танков, устроил по своему изобретению, род танков путем соединения обычных грузовиков, приспособив их к военным целям. Но я не техник, а потому ничего больше не могу сказать об этих приспособлениях. Но факт тот, что в трудную и критическую минуту на долю Красина выпало дело организации защиты Петербурга от нашествия Юденича. — Автор.) Конечно, читая эти строки, читатель может задать­ся вопросом: а как лично я реагировал на все это? Не праздновал ли я труса? Отвечу кратко. Я ни минуты не сомневался, что в случае чего, мне не миновать смерти, может быть, мучительной смерти — ведь белые жесто­ко расправлялись с красными. И поэтому я запасся на всякий случай цианистым калием… Он хранится у меня и до сих пор в маленькой тюбочке, закупоренной воском, как воспоминание о прошлом…

XV


   Жизнь в "Метрополь", при всех вышеописанных условиях, стала для меня совершенно невыносимой. Одолевала ячейка с товарищем Зленченко во главе, одолевали все царящие там порядки, грязь и некультурность обитателей. Ячейка требовала много времени, и всегда по ночам, когда я усталый от своей обычной работы, должен был, вместо заслуженного отдыха, отдавать время и нервы "партийной" работе. К тому же, по наступлении холодов, в "Метрополе", в виду дровяного кризиса, почти не топили.
   note 217"Наркомвнешторг" — дальше я так буду называть переименованный вскоре по моем вступлении в управление им народный комиссариат торговли и промышлен­ности — помещался в Милютином переулке, занимая громадный дом, и я перебрался туда, ночуя в моем служебном кабинете на диване, и заняв еще одну смежную комнату для жены. Я еще летом с громадными усилиями запасся для комиссариата дровами, и первое время мы все блаженствовали. Но вскоре, по небрежности истоп­ника, лопнули трубы в центральном отоплении и наш комиссариат обратился в ледяной дом. Мне удалось раздобыть «буржуйку» (железную печку), которую я и поместил в своем кабинете — распространяя страш­ный угар, она кое как нагревала: зимою в моем кабинете, при топившейся «буржуйке», температура подни­малась до восьми градусов, кода же печка глохла, дохо­дило до четырех и ниже градусов. Занимался я всегда в шубе, меховой шапке и валенках… Но мне не прихо­дилось жаловаться на это, ибо в других помещениях комиссариата, где не было никакого отопления, зимою тем­пература падала до четырех градусов ниже нуля и чер­нила обращались в лед… И в этой температуре люди должны были работать… у машинисток от стуканья по замороженным клавишам машин коченели пальцы…
   Здание, занимаемое комиссариатом, представляло собою доходный дом, разделенный на ряд барских квартир. Таким образом, при каждой из них были благоустроенные кухни, где я и распорядился топить все время плиты, чтобы сотрудники могли там погреться и приготовить себе чай ( у кого он был).
   Не могу не посвятить несколько слов моим сотрудникам, этим истинным страстотерпцам той эпо­хи. Большинство их было беспартийные, или по-советски note 218«буржуи» — дамы, девицы, молодые и старые мужчины.. Все это были представители настоящей интеллигенции, об­разованные, культурные и, конечно, истинные "лишенцы", хотя в то время такого юридического термина и не существовало. Мой комиссариат был лишен всяких пайков, и люди должны были жить на одно только жалова­нье, покупательская способность которого с ежедневным (факт!) вздорожанием жизни соответственно па­дала.
   Периодические увеличения жалованья всегда отстава­ли и не соответствовали неумолимому темпу жизни. И по­этому все сотрудники жили тем, что, под страхом по­пасть в казематы ЧК, продавали все, что могли, на Сухаревке… В конечном счете люди ходили в каких то жалких, часто имевших совершенно фантастический вид, лохмотьях и в изношенной до отказа обуви.
   Трамваи почти не ходили. Редкие циркулировавшие вагоны были со всех сторон, как гроздьями, увешены прицепившимися к ним с опасностью для жизни людь­ми. На остановках их старались оторвать такие же, как и они, озверевшие граждане… Происходили побоища и катастрофы. Но на них никто не обращал внимания — на войне ведь, как на войне…. Помню один случай, когда на моих глазах проезжавший близко такого перегруженного вагона грузовик, как бы слизнул цеплявшихся за вагон людей, задавив на смерть и перекалечив 17 человек… И… ни на кого это не произвело ни­какого впечатления в эту эпоху всеобщего озверения и оголтения…
   Немудрено, что в виду такого состояния трамвайного движения главным, если не единственным способом передвижения для «буржуев» было хождение пешком. Но в течение длинной и суровой зимы улицы и тро­туары были забиты сугробами снега и ухабами. Передвигаться было трудно. Голодовки и лишения ослабили note 219людей. И чтобы поспеть во время на службу к десяти часам, «буржуи" должны были выходить из дома часов в шесть-восемь утра в зависимости от расстояния, но необходимо помнить, что все дома, находящееся в центре или близко к нему, были заняты "товарищами" и их се­мьями. С трудом вытаскивая ноги из глубокого снега, проваливаясь и падая, шли они, шатаясь от слабости и от голода в промокшей насквозь обуви или, вернее, остатках обуви. Озябшие и промокшие, приходили они в учреждение, где было холодно, как на северном полюсе. Кое-как работали весь день (естественно, что рабо­тоспособность их была крайне понижена), все время го­лодая, и в пять часов уходили домой, возвращаясь по неосвещенным улицам, что еще больше затрудняло путь… Совсем изнемогая, приходили домой и погружа­лись в мрак (ведь «буржуям» не полагалось энергии, а керосин и свечи были недоступны) и в холод своих нетопленных жилищ: дрова стоили безумно доро­го, лишь счастливцам удавалось за бешенные деньги тайно приобрести топливо, которое употребляли только для готовки на маленьких плитках-«буржуйках». До­ма они заставали своих близких, детей и стариков, страдающих от голода холода и, наводящей ужас и отчаяние, темноты…
   Но далеко было до отдыха. Кроме службы, была еще "трудовая повинность", которая всем гнетом, всей тяже­стью опять-таки ложилась на «буржуев", ибо "товари­щи" всегда находили лазейки, чтобы отлынуть вместе со своими семьями от этой барщины.
   Мне тяжело вспоминать все то, чему я сам был постоянным свидетелем (самому мне не приходилось это испытывать) и то, что мне рассказывали сами испытавшие. Это было столь ужасно, что и до сих пор при note 220воспоминаниях об этих чужих страданиях, обо всем этом " не страшном", я чувствую, как кровь стынет в жилах и по спине проходит дрожь тихого ужаса и отчаяния…
   Люди голодали в Москве и, конечно, главным образом, «буржуи", хотя бы они и состояли на советской службе…. Но провинция, хотя и бедствовала, но не в та­кой степени. И поэтому служащее по временам выделяли из себя особые "продовольственные экспедиции", с разрешения начальства ездившие в провинцию за продук­тами.
   Одна такая экспедиция была командирована служа­щими Наркомвнешторга и при мне… Голод стоял адский, пайков почти не выдавалось. И вот однажды ко мне явился заведующий статистическим отделом М. Я. Кауфман, он же председатель исполкома служащих комиссариата, просить разрешения на отправку такой экспедиции за продуктами. Конечно, я разрешил и распо­рядился приготовить все необходимые документы — разрешения и пр. Служащие собрали по подписному листу ка­кую-то сумму и выбранные ими, две сотрудницы и один сотрудник, поехали… Экспедиция эта окончилась пе­чально. Провизии посланные привезли очень мало. Но за­то все они дорогой, сидя в нетопленных товарных вагонах, наполненных больными сыпным тифом и вша­ми, заразились сыпным тифом и, больные уже, возвра­тились в Москву… Двое из них умерли через два-три дня, а третий, после долгой болезни, хотя и оправил­ся, но остался инвалидом на всю жизнь…
   Да, жизнь служащих была одним сплошным страданием, и я хочу дать читателю представление об этих "тихих" адских мучениях. Вот предо мною встает образ хорошей интеллигентной русской девушки, note 221бывшей курсистки… Она находилась у меня на службе в отделе бухгалтерии. Я ее не знал лично. Фамилии ее я не помню. Смутно вспоминаю, что ее звали Александра Алексеевна. Она в чем то провинилась. Бухгалтер пришел ко мне с жалобой на нее. Я позвал ее к себе, чтобы… сделать ей внушение… Была зима и, как я выше говорил, в комиссариате царил холод. Секре­тарь доложил мне, что пришла сотрудница из бухгал­терии, вызванная мною для объяснений.
   — Просите войти, — сказал я, все еще в раздражении из-за жалобы главного бухгалтера.
   Дверь отворилась и вошла Александра Алексеевна. Бледная, изможденная, голодная и почти замороженная. Она подошла к моему письменному столу. Шла она, как то неуклюже ступая в громадных дворницких валенках, едва передвигая ноги. Она остановилась у стола против меня. Я взглянул на нее. Голова, обвязанная ка­кими то лохмотьями шерстяного платка. Рваный, весь то­же в лохмотьях полушубок… Из под платка видне­лось изможденное, измученное голодом милое лицо с прекрасными голубыми глазами… Слова, приготовленные слова начальнического внушения, сразу куда то улетели и вместо них во мне заговорило сложное чувство сты­да… Я усадил ее. Она дрожала и от холода и от страха, что ее вызвал сам комиссар. (По закону я имел право своей властью, в виде наказания, посадить каждого сотрудника на срок до двух недель в ВЧК… Излишне прибавлять, что я ни разу не воспользовался этим правом. — Автор.)
   Я поспешил ее успокоить и стал расспрашивать. У нее на руках был разбитый параличом старик отец, полковник цар­ской службы, больная ревматизмом мать, ходившая с распухшими ногами, и племянница, девочка лет шести, note 222дочь ее умершей сестры…. Голод, холод, тьма… Она сама в ревматизме. Я заставил ее показать мне свои валенки. Она сняла и показала: подошва была стерта и ее заменяла какая то сложная комбинация из лучинок, картона, тряпья, веревочек… ноги ее покрыты ранками… Мне удалось, с большим трудом удалось, благодаря моим связям в наркомпроде, получить для нее ботин­ки с галошами… И это все, что я мог для нее сделать… А другие?… эта масса других?…
   Но перехожу к трудовой повинности. По возвращении домой «буржуи» должны были исполнять еще разные общественные работы. Дворников в реквизированных домах не было, и всю черную работу по очистке дворов и улиц, по сгребанию снега, грязи, мусора, по подметанию тротуаров и улиц должны были производить «буржуи». И кроме того, они же, в порядке трудовой повинности наряжались на работы по очистке скверов и разных публичных мест, на вокзалы для разгрузки, перегрузки и нагрузки вагонов, по очистке станционных путей, для рубки дров в пригородных лесах и пр. пр.,
   Для работы вне дома советских, "свободных" граждан собирали в определенный пункт, откуда они под конвоем красноармейцев шли к местам рабо­ты и делали все, что их заставляли… В награду за тру­ды каждый по окончании работы (не всегда) получал один фунт черного хлеба. И вот, проходя в то вре­мя по улицам Москвы, вы могли видеть такие картины: группа женщин и мужчин, молодых и очень уже пожилых, под надзором здоровенных красноармейцев с винтовками в руках, разгребают или свозят на ручных тележках мусор, песок и пр. Все это «бур­жуи», т. е. интеллигенты, отощавшие от голода, с note 223одутловатыми, землистого цвета лицами, часто едва державшиеся на ногах. Непривычная работа не спорится и едва-едва идет. Наблюдающие красноармейцы, по временам покрикивающие на «буржуев», насмешливо смотрят на неуклюже и неумело топчущихся на месте измученных людей, не имеющих сноровки, как поднимать тяжелую лопату с мусором, как вообще ею действовать… И посторонний наблюдатель невольно задался бы мыслью: к чему мучить этих совершенно неумелых и таких слабых людей, заставлять их надрываться над непо­сильной работой, которую тот же надзирающий за ними красноармеец легко и шутя сделал бы в час-два?…
   Вообще в деле организации этой трудовой повин­ности часто наблюдались глубокий произвол и чисто че­ловеконенавистническое издевательство над беззащит­ными людьми… Вот два из массы лично мне известных случая.
   Одна моя приятельница, женщина немолодая, стра­давшая многими женскими болезнями, честная до чисто юношеского ригоризма, хотя и могла, как коммунистка, а также и по болезни и по возрасту уклониться от тру­довой повинности, по принципу всегда шла на эти рабо­ты, как бы тяжелы они ни были. Как то, в одно из воскресений была назначена экстренная, "ударная" рабо­та, в порядке трудовой повинности, по нагрузке на плат­формы мусора и щебня на путях одной из московских товарных станций, тонувших в грязи и всякого рода отбросах. Явившимся на указанный сборный пункт гражданам особым специально командированным для этого коммунистом, была произнесена длинная, якобы "зажигательная" речь с крикливыми трафаретными ло­зунгами на тему о задачах трудовой повинности в социалистическом государстве. И, конечно, по note 224установившемуся "хорошему тону", речь эта была полна выпадов по адресу «буржуев, этих акул и эксплуататоров» рабочего класса. В заключении своей речи оратор, по обычаю, обратился с крикливым призывом:
   — Итак, товарищи, построимся в могучую трудо­вую колонну и тесно сомкнутыми рядами дружно, как один человек, двинемся на исполнение нашего высокого, гражданского трудового долга!.. И пролетариат, мо­гучими усилиями и бескорыстными жертвами кующий сво­боду и счастье ВСЕМУ МИРУ, изнемогая в нечеловече­ской борьбе с акулами капиталистического окружения, не останется перед вами в долгу! Я уполномочен за­явить, что все труженики, наряженные сегодня на рабо­ту по очистке железнодорожных путей, по окончании трудового дня получат по фунту хлеба!… Итак, по­строимся и ма-а-арш вперед!
   Эти поистине горе - труженики состояли из «буржуев", служащих в советских учреждениях, почти поголовно больных, измученных тяжелой неделей ра­боты и лишений. Сборный пункт, к которому они долж­ны были дойти, находился где то в центре. Была лютая зима. Замерзшие, плохо одетые, голодные, они долго жда­ли, пока агитатор начал свою речь. Она тянулась дол­го эта речь… Они должны были ее слушать.. Наконец, непривычные к строю, они, кое как, путаясь, и сбива­ясь, построились в "трудовую колонну" и "тесно сомк­нутыми рядами", эти мученики, спотыкаясь на избитых, заполненных снегом и сугробами улицах, выворачи­вая ноги, пошли к товарной станции Рязанской ж. - д., отстоявшей верст за пять. Дошли. Там им сказали, что у них нечего делать… маленькая ошибка… Долгие справки по телефону с разными центрами, штабами и пр. учреждениями. Выяснилось, что следовало идти на ту note 225же работу на путях Брестской ж. - д. Новая, дополнитель­ная речь агитатора, и снова "сомкнутые ряды", спотыка­ясь на своем крестном пути, пошли за восемь верст к месту работы.
   Пришли. Много времени прошло, пока им выдали из пакгауза лопаты и кирки. Опять "сомкнутыми ряда­ми" двинулись к залежам мусора, представлявшим собою целые холмы. Платформ не было. Их стали по­давать. Наконец, приступили к работе. Я не буду опи­сывать ее и прошу читателя представить себе, что испы­тывали эти измученные люди, исполняя ее: нужно было набирать лопатами тесно слежавшийся и промерзший мусор и поднимать эти лопаты и сваливать мусор на вы­сокую платформу. А ведь «буржуи" не имели ни навыка, ни сноровки к этой работе и к тому же физически они были так слабы и голодны… И само собою результаты этого "трудового" воскресенья были совершенно ничтож­ны. Это мучительство продолжалось до позднего вечера. Изнемогающих порой до полной потери сил людей не­утомимый в служении «великой идее" агитатор "това­рищески" подбодрял "горячим словом убеждения"…
   Поздно ночью моя приятельница еле-еле добралась домой в самом жалком состоянии, с вывороченной от наклонений и подниманий тяжелой лопаты поясницей, с распухшими и окровавленными ногами и ладонями рук и, что было самое ужасное в то время, с совершенно истерзанными ботинками, ибо мускулы, кости и нервы были свои некупленные, а обувь… Но зато она принесла фунт плохо испеченного, с соломой и песком хлеба…
   Описываю все это со слов моей приятельницы.
   Другой случай я наблюдал лично. Было лето. Я возвращался в "Метрополь". Я был утомлен, а пото­му, прежде чем подняться к себе в пятый этаж, note 226присел передохнуть на одну из скамеек, стоявших в сквер против "Метрополя". Я обратил внимание на группу женщин, которые топтались и суетились неподалеку от меня с лопатами, мотыгами и граблями, подчи­щая дорожки, клумбы с цветами и пересаживая растения. Это была нетрудная и, в сущности даже приятная работа. Но тут же находился надсмотрщик - красноармеец с винтовкой и штыком, — здоровый и распоря­дительный парень. Он все время покрикивал на работавших… И вдруг он с ружьем наперевес бегом бросился к присевшей женщине. Это была молодая девушка в легком, заштопанном, но чистеньком белом платье…
   — Ты что это, стерва, села? — накинулся он на нее. — А? Вставай, нечего тут!…
   — Я, товарищ, устала, села передохнуть, — отвечала девушка.
   — Устала! — грубо передразнил он ее. — Уу, шлюха (площадная ругань) небось… а тут устала!.. Марш работать, бл… окаянная, загребай, знай, траву, — грубо хватая ее за руку и сдергивая со скамьи, кричал солдат. — А в Чеку не хочешь, стерва?… это брат у нас недолго!..
   Меня взорвало и, хотя это было неблагоразумно, ибо я мог повредить девушке, я вмешался. Но и вмешиваясь, я не должен был подрывать авторитет власти в глазах «буржуев". Я подозвал красноармейца и стал ему выговаривать так, чтобы не слыхали «бур­жуи". Мой начальнический тон сперва огорошил его, но вслед затем он яростно накинулся на меня:
   — А ты, что за указчик, чего суешься куда не спрашивают?.. Я, брат, сам-с-усами.. Нечего, note 227проходи, а то я тебя живым манером предоставлю в Чеку клопов кормить!..
   Я вынул свой партийный билет, разные удостоверения, из которых видно было, что я заместитель народного комиссара и предъявил их ему. Он испугался и униженно стал просить меня "простить" его… Я пригрозил ему товарищем Склянским (помощник Троцкого), который жил в "Метрополе" и с которым я был знаком, потребовал от него его билет (удостоверение), записал его, ту часть, в которой он служил, и его имя. Пригрозив и настращав, сколько мог и умел, я поднялся к себе в "Метрополь" и из окна наблюдал за этим красноармейцем, и видел, как он стал услужлив в отношении «буржуев"… А меня взя­ло раздумье, хорошо ли я сделал, вмешавшись в дело? Ведь этот красноармеец имел тысячу возможностей выместить полученный им от меня нагоняй на беззащитных людях… Да, читатель, было страшно вмешиваться в защиту бесправных людей, не за себя страшно, а за них же…
   Я ограничиваюсь описанием этих двух случаев из практики трудовой повинности. И, кончая с этим вопросом, лишь напомню читателю, что при исполнении этой трудовой повинности, творились "тихие" ужасы че­ловеконенавистничества и издевательства. Мне рассказывали о тех поистине ужасных условиях, в которых работали люди, командированные ранней весной в примосковские леса для рубки и заготовки дров, где они проводили под открытым небом в снегах и грязи, плохо одетые и измученные всеми лишениями своей бесправной жизни, и скудно питаемые, целые недели… А советские газеты устами своих купленных сотрудников, описывая эти лесные работы, захлебываясь от note 228продажного восторга, рисовали весенние идиллии в лесу, настоящие эльдорадо… "Настроение у работающих бодрое, все полны энергии, все охвачены сознанием, что творят ве­ликое дело — дело строительства социалистического строя!…" — надрываясь кричали эти поистине "разбой­ники пера"…

XVI


   Я уже говорил выше о моей партийной работе (см. гл. XIV) в ячейке "Метрополя". Надо упомянуть, что партия в лице ячейки все время наседала на меня, стре­мясь использовать мои силы и мой опыт, как старого партийного работника, в разных направлениях. И, ес­ли бы я не сопротивлялся, я был бы втянут в эту "ра­боту" по уши, так что для чисто советской деятельности у меня не оставалось бы ни времени, ни сил. Но, остав­ляя в стороне всякого рода принципиальные соображения — они завели бы меня очень далеко — скажу, что вся партийная работа, как читатель видел из краткого описания того, что мне приходилось делать, проходила, как и сейчас проходит, в какой то постоянной истерике.
   Ведь описанный мною выше товарищ Зленченко, с его вечными ходульными лозунгами, был далеко не один в партии, — партия была насыщена до отказа этими партийными кликушами - зленчанками в той или иной инди­видуальности. И эта то обстановка, эта вечная крикливая истерика, к которой я всю жизнь имел глубокий отврат и которая с торжеством большевиков, с выходом из подполья на путь открытой жизни, не только не ис­чезла и не ослабела, а, напротив, углубилась и стала обычным явлением, которое убивало душу и утомляло физически. Поэтому то я всеми мерами старался стоять note 229как можно дальше от партийной жизни с ее треском и дешевыми крикливыми фразами и всей шумихой ее.
   Не вдаваясь в изложение принципиальных моих соображений, напомню читателю, что, как это видно из указаний, приведенных мною в «введении» к настоящим воспоминаниям, я был, также, как и Красин, не "необольшевик" (или "ленинец", как угодно читате­лю назвать современных актуальных большевиков), а "классический " большевик, не признававший всех тех наростов, которыми снабдил платформу этой фракции российской социал-демократической партии Ленин. Я не скрывал также, как и покойный Красин, что на со­ветскую службу мы пошли по определенному соглаша­тельству и, если можно так выразиться, чисто коалици­онно… Это было известно в партии и этим определялось резко выраженное мнение обо мне, как о ненастоящем большевике, что доставляло мне много тяжелого и тормозило, как это будет видно ниже, мою советскую службу. Скажу кстати, что то же было и в отношении к Красину, несмотря на нашу с ним иерархическую разни­цу. По всем этим соображениям я всеми мерами укло­нялся от разных высоких партийных назначений, отклонив, например, предложение о выборе меня в московский комитет в качестве представителя ячейки, и другие ответственные избрания.
   В то время партия, количественно, была невелика — не помню, из какого числа членов она состояла. Знаю только, что в ней сравнительно очень мало было, так называемых, "рабочих от станка", — несмотря на все привилегии, рабочие неохотно шли в партию, — и партийные заправилы жаловались, что партия, по своей ма­лочисленности, не имеет всюду, где это политически не­обходимо правительству, своих людей. И вот ЦК note 230партии по инициативе Ленина решил прибегнуть к оказавшемуся чреватым последствиями "тур-де-форс".
   Обычно прием в партию новых членов был обставлен довольно сложной процедурой. Желающие долж­ны были обращаться в ту или иную ячейку с заявлением и указать двух членов в качестве поручителей. В случае благоприятного исхода наведенных справок желающие или сразу зачислялись в партию, или в течение определенного времени должны были состоять в ка­честве кандидатов, которые уже пользовались некото­рыми ограниченными правами. И вот ЦК решил "широ­ко открыть двери" всем желающим. Была назначена "партийная неделя" (или "ленинская неделя"), в течение которой все желающие могли свободно записываться в партию. По всей России были разосланы Ц-м К-м в партийные организации циркуляры с предложением устраи­вать в течение этой недели митинги и собрания, на которых предлагалось вести широкую агитацию, поручая ее испытанным товарищам - ораторам и принимая все меры к наиболее успешному вербованию.
   Московский К-т партии заранее стал широко пропагандировать эту неделю: широковещательные афиши и статьи в газетах, в которых пелись дифирамбы и партии и мудрости и вели­кодушию Ц-го К-та. Словом, кричали. Московский К-т издал грозное распоряжение о привлечении, «в ударном порядке» всех сил партии к этому делу. Я лично насилу отклонил от себя честь выступления в каче­стве оратора, но меня обязали председательствовать на нескольких собраниях. Опишу одно из них, устроен­ное в громадном зале "1-го Дома Советов" (бывш. гостиница "Националь").
   Все было — надо отдать эту справедливость — пре­красно организовано, были назначены определенные note 231ораторы, президиум и пр. В назначенный день и час зал был переполнен всяким людом. Было много пролетариев и сравнительно мало интеллигенции или «буржуев». В числе ораторов была «введена» А. М. Коллонтай и старик Феликс Кон… Последнего я знал давно, с 1896 года, познакомившись с ним еще в Иркутске. Он был сослан в Сибирь по громкому в свое время делу "Пролетариата". Искренно и бескорыстно преданный делу революции, он вошел в ряды коммунистов. На­сколько я помню, он в то время стоял в сторон от советской службы и не старался делать карьеру. С А. М. Коллонтай я познакомился в 1916-м году в Христиании (Осло), куда я ездил по частным делам. Знал я ее, главным образом, по рассказам Любови Васильевны Красиной, с которой она была очень дружна. Коллонтай — безусловно талантливая женщина, не Бог весть, как глубоко, но блестяще образованная, с поверхностным умом, выдающейся оратор, но любящей дешевые эффек­ты, женщина, обладающая прекрасной, очень выигрышной наружностью с хорошей мимикой и хорошо выработан­ной жестикуляцией, которая у нее всегда кстати. Как пар­тийный человек, она слепо усвоила все доктрины Лени­на, так что, хотя и зло, но вполне основательно одна очень известная писательница, имени которой я не при­веду, называла ее "Трильби Ленина".
   Проходя по рядам собравшихся в зал «клиентов» и сидя среди них в ожидании начала заседания, я с интересом прислушивался к их разговорам.
   — …известно, надо записаться, — говорил какой то немолодой уже рабочий вполголоса своему соседу, — никуда ведь не подашься, вишь времена то какие несуразные наступили, что и не сообразишь никак…
   — Это точно, — отвечал его сосед, такой же note 232немолодой рабочий, — времена такие, что прямо перекре­стись, да в прорубь. Жить нечем. Как придет день получки, да как начнут с тебя вычитать не весть за что — а слова пикнуть не смей, а то сейчас тебя под жабры — ну, так вот как подсчитаешь, что осталось на руках то, так хоть плачь… Отдашь получку бабе то, а та и грыть: "подлец, пьяница, опять пропил, креста, мол на тебе нет", и ну плакать да причитать… Эх, а какой там "пропил", сам не знаю, за что повычитали, ну, известно, объяснить ей не могу… А хлеб, слышь, на Сухаревке уже 175 целковых за фунт, вот что… Вид­но и впрямь прогневали Господа - Батюшку не иначе последние времена пришли…
   — Известно, — убежденно подтвердил его собеседник — последние… Вот слыхал, поди, на кьрест-то церкви Николы на Курьих Ножках знаменье явилось — всегда, то-ись и день и ночь, ровно лампада, свет ка­кой то виден, народ вечно собравшись, глядит, бабы то плачут… А милиция, известно, разгоняет, потому не велено, чтобы знаменья, значить, народу являлись, а кто чего говорить об этом начнет, "пожалуйте", мол, да и поведут тебя в Чеку, ну а там…
   — Ну, уж чего там говорить, — известно… Не­чего делать, надо записываться в партию… Ну, а что ка­саемо света на кресте, так это, брат, вещь умственная, понимать, значит, надо к чему он, свет то этот…
   Я пересел в другой ряд. Там шли такие же раз­говоры: голод мол, ничего не поделаешь, надо запи­сываться в партию…
   — Непременно надо — поддакивала какая то бой­кая бабенка. — Ведь в партии то сказывают, всего вдо­воль дают… сахару сколь хошь, муки, да не note 233какой-нибудь, а самой настоящей крупчатки… ботинки, ситец, — прямо таки все что угодно, пожалуйте…
   И снова разговоре о свете на кресте церкви…
   Я открыл заседание. Я сказал несколько слов о значении "ленинской" недели и о том, что ораторы выяснять подробно, зачем и почему организована эта не­деля и почему следует пользоваться ею. Затем стали говорить ораторы. Когда очередь дошла до старика Ко­на, я в нескольких словах познакомил аудиторию с ним. Он не был блестящим оратором. Нет, он говорил совсем просто без ораторских выпадов, но, все, что он говорил было проникнуто глубокой искрен­ностью, любовью к человеку, "каков он ни есть" и такой же искренней врой, что коммунизм откроет две­ри всеобщего счастья… Его речь напомнила мне отдален­ное детство: в церкви служил немудрый старый священник, просто верующий в Бога - Батюшку, и произносимые им обычные слова обедни были проникнуты такой неподдельной верой, что они захватывали всех…
   Давая в свое время слово Коллонтай, я предпослал и ей несколько слов. Она стала говорить. Ей нездоро­вилось и она зябко куталась в роскошный меховой (чер­ная лисица) палантин. И, начав свою речь как то вяло, она почти сразу же искусственно воодушевилась и привычным ораторским низкого тембра голосом продол­жала свою речь в очень популярной форме, о задачах, лежащих на партии, и звать в нее "для борьбы с вра­гами народа, буржуями и капиталистами, сосущими кровь пролетариата"… Искренности не было в ее речи, красиво и умело построенной согласно установленному "коммуни­стическому подходу"… И закончила она ее широким призывом:
   — Идите же, товарищи, к нам, в наши стойкие note 234ряды и в единении с нами, вашими братьями и сестрами вступите в беспощадную до победного конца борьбу с деморализованными, но все еще сильными остатками капиталистов, этих жадных акул, как вампиры сосущих народную кровь!… Идите, — сопровождая эти сло­ва широким, красивым заученным жестом и порыви­сто сбрасывая с себя эффектным движением свой па­лантин, полной грудью уже кричала она: — Идите, две­ри Всероссийской коммунистической партии широко для вас открыты!..
   Вас ждут ваши товарищи, ваши бра­тья, кровью своей ознаменовавшие путь великой борьбы "за лучший мир, за святую свободу!!!"
   И она эффектно сошла с трибуны, под гром аплодисментов…
   Ораторы следовали один за другим… Речи кончились. Я сделал краткое резюме и пригласил всех, желающих войти в партию, записаться у секретаря собрания, у столика которого образовался хвост. Я сошел с эстрады. Ко мне стали подходить с вопросами "клиенты".
   — А правда ли, товарищ, бают, что кто запишется, тем будут выдавать пайки, сахар, крупчатку, бо­тинки?.. — спросила меня одна женщина.

   — За что будут выдавать? — притворяясь, что не понимаю ее и желая выяснить себе миросозерцание этой "клиентки", спросил я.
   — Ну, как за что, — бойко отрапортовала она, — известно за что, за то, что мы согласились, вошли в ва­шу партию, что теперь вашу руку будем тянуть… Знамо, не зря тоже, это мы понимаем… — тараторила она при поддакивании других.
   До позднего вечера шла эта запись.. на крупчатку, сахар… Партия не росла, а патологически пухла…
   note 235— Знаете, товарищ Соломон, — с сиявшим лицом сообщил мне секретарь, окончив запись и переда­вая мне списки, — 297 человек записалось…
   Кончилась шумиха "ленинской недели". Со всех концов России получались корреспонденции о происходивших на местах собраниях, о глубоком впечатлении, произведенном на массы "этим отеческим" (вспо­минаю слова одной корреспонденции) жестом ЦК партии, о той полной сознательности и вдумчивости, с которыми относились "клиенты"… Словом "штандарт скакал", пустоплясы ликовали!..
   Был опубликован общий отчет, из которого мы узнали, что в партию за эту неделю записалось какое то умопомрачительное количество новых членов — не пом­ню числа, но интересующиеся могут узнать из газет той эпохи.
   Прошло немного времени, и в партии начались жа­лобы и нарекания на этих новых коммунистов, вошедших в партию через "широко открытые двери"… И вскоре стало очевидным для всех и всякого, что вновь испеченные коммунисты не на высоте… И тогда — если не ошибаюсь, это было в первый раз — была назначе­на "чистка" и "грозная, беспощадная метла партии вымела из нее всех примазавшихся к ней", как вновь с ликованьем пустословили и кричали казенные писатели "свободных" советских газет. И снова скакал штандарт!..

XVII


   Советская Россия, как я выше упомянул, была ок­ружена тесным кольцом блокады. Границ нормальных, точно установленных договорами, note 236государственных границ, не было — их заменили линии ощетинив­шихся фронтов. На всех этих линиях шли не то вой­на, не то чисто прифронтовые столкновения. Фронты эти не представляли собою чего-нибудь стойкого и передви­гались в зависимости от хода враждебных действий. Словом, между Россией и внешним миром не было никаких сношений. Не было, конечно, и внешней торговли. Истощенная войной с союзом центральных держав, истощенная гражданской войной и все возраставшей эко­номической разрухой, наша родина переживала не поддающиеся описанию ужасы.
   Население дошло в своих лишениях и бедствиях, как мне очевидцу, их, по временам казалось, до предела нечеловеческой скорби, мучений и отчаяния… Промышленность стояла. Земледелие тоже. Бедствовали города, которым кое-как сводившее концы с концами крестьянство, не хотело давать ни за какие деньги хлеба и других продуктов… Свирепствовали реквизиции, этот узаконенный новой властью раз­бойный грабеж. Все голодали, умирали от свирепствовавших в городах и в деревне эпидемий. Не бедствовали только высшие слои захватчиков, эта маленькая ко­мандная группа, в руках которой были и власть и оружие.
   Они жили в условиях широкой масленицы, обжи­раясь продуктами, отнимаемыми у населения… Невольно вспоминались слова из старого, чудного революционного похоронного марша, опошленного и изгаженного "революционерами" новой формации, узаконившими его, как официальный похоронный гимн.. Вот эти слова:

   "…А деспот пирует в роскошном дворце,
   Тревогу вином заливая…"

   Но для описания того, что переживало население в ту эпоху, нужно не мое слабое и бледное перо, нет, тут note 237нужно перо Данте Алигьери… Когда-нибудь история, эта беспристрастная описательница слов и дел человеческих, изобразит эти сверхчеловеческие мучения людей. И будущий историк не сможет не издать крика ужаса, страдания за человека и глубокого негодования и гнева, стыда и проклятий…
   Вспоминая эти беспомощные жертвы человеконена­вистничества и их нагло торжествующих мучителей, я не могу удержаться, чтобы не произнести слова великого англичанина:

   "За человека страшно мне…"

   Да, страшно… И не только страшно, но и мучитель­но СТЫДНО…

   Гражданская война… Насилия и грабежи населения обеими сторонами, т. е., и красными, и белыми, щеголяв­шими друг перед другом в мучительствах, в изобретении их.. Голод.. Болезни, и из них особенно сып­ной тиф, свирепствовавший на полной свободе. Приходили и шли по железной дороги целые поезда людей больных сыпным тифом, в пути умиравших и замерзавших — да, до смерти замерзавших — в нетопленных товарных вагонах, переполненных не только внутри, но и снару­жи, на крышах вагонов, на ступеньках… Бывало — это не преувеличение, а, увы, реальный факт — двигались, приходили и уходили вагоны, сплошь наполненные мертве­цами. Целые больницы без медицинского персонала вымиравшего от тифа, без термометров, без самых элементарных медикаментов… Больницы, переполненные настолько, что больные сваливались, за недостатком крова­тей, под кровати, на полы, в проходах…
   Больницы, где больные, за отсутствием продуктов, оставались без питания… Больницы, где внутри замерзала вода… note 238Недостаток в топливе.. Промерзшие насквозь дома, погружен­ные в полный мрак… Переполненные тюрьмы, где под мраком ночи, как в застенках Ивана Грозного, при­носились великому богу Ненависти гекатомбы жертв, вопли, крики и мольбы которых заглушались треском и гулом специально для того заводимых машин грузовиков… И воровство и грабеж и насилие.. Вымогатель­ство и взятничество.. Сыск и доносы…
   Такова была поистине инфернальная жизнь граждан нашей родины… Кровь, голод, холод, тьма, заключение в подвалах, пытки, казни и не просто казни, а казни с истязаниями…

   "А деспот пирует в роскошном дворце,
   Тревогу вином заливая…."


   Как я говорил выше, я переселился в комиссариат. Он помещался в Милютином переулке, дом № 3. В том же квадрате квартала находился на Лубянке, и сейчас находится, дом № 2, где пытали и мучили ночными допросами несчастных изголодавшихся «буржуев»… А по ночам их, эти вооруженные трусы, под­ло расстреливали… (Размеры этой книги не позволяют мне подробно оста­навливаться на описании того, что творилось в этих застенках. Интересующихся я отсылаю к цитированной уже мною книге "Москва без вуали". Господин Дуйэ, сам испытавший на себе все ужасы застенков, посвятил XI главу изображению тех страданий и мучений, которые переносили жертвы ГПУ (пе­реименованный ВЧК) в этих застенках, как на Лубянке №2, так и на той же Лубянке
   № 14, а также в Бутырках и в других тюрьмах. — Автор.)
   Я не видал этого никогда… И долго не знал.. Лишь однажды чекист Эйдук, о котором ниже, открыл мне глаза на роль автомобильного шума…

   (ldn-knigi, дополнение:

   Сталинские расстрельные списки:

   http://stalin.memo.ru/spiski/pg09252.htm

   ЭЙДУК Александр Владимирович (1886-1938) Москва-центр, бывш.сотрудник НКВД


Постановление СНК

О красном терроре


   Совет Народных Комиссаров, заслушав доклад председателя Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности о деятельности этой комиссии, находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью, что для усиления деятельности Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности и внесения в нее большей планомерности, необходимо направить туда возможно большее число ответственных партийных товарищей, что необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях, что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам, что необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры.

   Из протокола 271 заседания СНК
   27 марта 1919 г.
   Председательствует В.И. Ленин
   Слушали:
   13. Об утверждении членов Коллегии ВЧК.
   Постановили:
   13. Утвердить в следующем составе:
   1) Дзержинский Феликс Эдмундович,
   2) Петерс Яков Христофорович,
   3) Ксенофонтов Иван Ксенофонтович,
   4) Лацис (Судрабс) Мартын Янович,
   5) Кедров Михаил Сергеевич,
   6) Аванесов Варлам Александрович,
   7) Эйдук Александр Владимирович,
   8) Волобуев Константин Максимович,
   9) Чугурин Иван Дмитриевич,
   10) Медведь Филипп Демьянович,
   11) Фомин Василий Васильевич,
   12) Жуков Николай Александрович,
   13) Уралов Сергей Герасимович,
   14) Морозов Григорий Семенович.
   ЦПА ИМЛ, ф. 2, оп. 1, ед. хр. 8991, л. 2.
   Печатается по подлиннику
   5 сентября 1918 г.
   ldn-knigi)

   note 239Но я слыхал, своими ушамислыхал, как около 11-12 часов ночи у этого зачумленного дома останавли­вался грузовик или грузовики.. Машины застопоривались.. Становилось тихо… И в тишине этой зрел… Ужас…. И вслед затем… иногда ветром доносился до меня то­ропливый приказ: "Заводи машину!"…
   И машина начинала гудеть и трещать, своим шумом заполняя тихие улицы…
   Шла расправа…

   Часа через два все было кончено. Грузовики, на­груженные телами жертв, с гудками и гулом уходили..
   А завтра, послезавтра, через неделю и месяцы каждый день в урочный час повторялось то же…

   Слова бессильны!… Но как я не сошел с ума!…
   О, проклятье сну, убившему в нас силы!…
   Воздуха, простора, пламенных речей,
   Чтобы жить для жизни, а не для могилы, —
   Всем дыханьем нервов, силой всех страстей"…
   (Надсон)

XVIII


   Итак, Россия со всех сторон была окружена вра­гами. Свирепствовала блокада. Россия была лишена все­го необходимого, что ввозилось. Во главе правительств, применявших санкции в отношении большевиков, стоя­ли выдающиеся государственные деятели, все те, кого и посейчас все считают великими гуманистами. И, во имя любви к человечеству, эти вожди стремились санкциями сломить упорство тех, кто захватил в свои цепкие note 240руки наше отечество, кто взял на себя всю полноту вла­сти над полутораста миллионами народа. Но непомнящие родства, в лучшем случае ослепленные фанатики, а в громадном большинстве просто темные авантюри­сты, — они, взяв в свои руки эту громадную власть, не считали себя ответственными ни пред современника­ми, ни пред историей…
   Что им суд современников, раз у них брюхо полно!…
   Суд истории… Но что им за дело до истории — ведь большинство их самое то слово "история" путают со словом "скандал"… Чуждые сознания ответственно­сти, исповедуя единственный актуальный лозунг ста­рой пригвожденной к позорному столбу историей и ли­тературой, торжествующей свиньи — "Чавкай", они, эта кучка насильников и человеконенавистников, были неуязвимы. Казнями, мученьями, вошедшими в нормаль­ный обиход, как система, они добывали для себя лично все… Они чавкали… и могли чавкать и дальше, сколько угодно и им была нипочем блокада, которая била по народу..
   Они смеялись над этими санкциями, которыми гуманные правительства гуманных народов и стран ста­рались обломать им рога. Удар был не по оглобле, а коню, не по насильникам, а по их жертвам.
   Санкции, преподносимые "любящими" руками человеколюбцев, всей своей силой, всем своим ужасом обрушивались на тех страдальцев, имя же им легион, которые извивались в предсмертных мучениях в подвалах Чеки и просто в жизни, которая и вся то обрати­лась в один сплошной великий подвал Чеки…
   Таковы гримасы истории!
   Таковы гримасы гуманизма!..
   И гримасы эти продолжаются…

   note 241Но перехожу к моим воспоминаниям, оставляя в стороне этих гуманистов — история, беспристрастная история скажет в свое время свое слово, произнесет свой беспристрастный приговор.
   Блокада, в сущности, аннулировала комиссариат внешней торговли. И лишь в предвидении, что когда-ни­будь мы должны будем вступить в мирные деловые сношения с соседями, диктовалась необходимость сохранения его аппарата, в который входили и такие, в дан­ный момент ненужные учреждения, как таможня и по­граничная стража, а также и пробирная палата мер и весов. Мне, стоявшему во главе наркомвнешторга, это­го выморочного учреждения, приходилось самому решать вопрос, что должен делать этот комиссариат. И вскоре я нашел ответ — сама жизнь подсказала мне его.
   Как-то ко мне на прием пришел один человек. Не знаю, от кого и как — очевидно, слухом земля пол­нится — он узнал, что может говорить со мной откро­венно. По понятным причинам я не назову его имени. Он пришел ко мне с предложением, сперва ошарашившим меня своею неожиданностью. А именно. Сообщив мне конфиденциально, что у него имеются необходимые значительные средства в "царских" пятисотрублевках (Напомню, что советское правительство объявило все частные денежные запасы собственностью государства, разре­шая иметь лишь (кажется) только 10.000 рублей на одно лицо. Остальное подлежало реквизиции. Находя при обыске деньги в размере, превышающем этот лимит, власти отбирали их, а виновные засаживались в ЧЕКУ. Это касалось, главным образом, "царских" денег, так как ни "керенки", ни тем боле советские деньги, печатаемые на ротаторах и выпускаемые в чисто космических количествах, не имели никакой цены. "Царские" же котировались на заграничных биржах, хотя и по весьма низкой цене. — Автор.) и люди и связи заграницей и небольшой note 242кредит, в частности в Германии, он предложил мне ко­мандировать своих людей заграницу для покупки и про­воза контрабандным путем в Poccию разных товаров, главным образом, медикаментов, медицинских термометров, топоров, пил и т. под.
   Я говорил уже выше, что при свирепствовавших эпидемиях у нас не было самых необходимых меди­каментов, не было также разных хозяйственных инструментов… В частности, ощущался крайний, чисто бедственный недостаток в аспирине, вообще всякого рода салициловых препаратах, хинине, слабительных, йодистых препаратах, а также мыла и вообще дезинфицирующих средствах и т. под., а кроме того в термометрах: бывали целые больницы, в которых они со­вершенно отсутствовали… Равным образом, не было топоров, пил поперечных (для распилок дров)… Все эти предметы ценились на вес золота… Я привожу толь­ко те товары, недостаток которых ощущался остро­-злободневно в виду эпидемий, отсутствия дров.

   Правда, упомянутые товары просачивались через фронты и попа­дали на Сухаревку, где их "из под полы" можно бы­ло достать за бешенные деньги с риском попасть в ЧК (провокации свирепствовали не хуже сыпного тифа и его возбудителей — вшей)…
   Словом, предложение это было таким, о котором стоило подумать.
   Но скажу откровенно, я и сам боялся, за себя лич­но боялся, не было ли в этом предложении провокации.
   — Я говорю с вами совершенно откровенно, господин комиссар, — продолжал этот человек. — Я не скрываю от вас, что мне удалось утаить царские деньги… Я верю вашему благородству… Я ведь рискую головой, я весь в ваших руках… А у меня семья…
   note 243— Да, — ответил я, — вы говорите откровенно… пожалуй, даже слишком откровенно для человека, которого я имею удовольствие видеть в первый раз…
   — А, вот, в чем дело! — прервал он меня. — Вы подозреваете меня в провокации…
   — О, нет, — возразил я, — я слишком высоко стою для того, чтобы бояться вас…
   — Вы можете навести обо мне справки, — сказал он, — хотя бы у Леонида Борисовича Красина, который хорошо знает меня… Я был поставщиком у "Сименс и Шуккерт", когда Леонид Борисович был там директором… Но — времена теперь такие — говорю вам и об этом между нами, под ваше честное слово…
   В тот же день Красин подтвердил мне, что дей­ствительно хорошо знает этого человека, что мне лично бояться его нечего и что я смело могу принять его предложение.
   Таким образом, с этого случая я стал усиленно заниматься делом контрабандной покупки, так что Кра­син шутя называл меня "министр государственной кон­трабанды". Но надо сказать правду, что это было нелегкое дело, что и здесь я встречал значительное противодействие со стороны "товарищей", о чем я уже выше много говорил.
   Для того, чтобы дать читателю представление об этих затруднениях, опишу, как осуществлялось командирование этих поистине отважных людей в прифронтовые полосы. Надо упомянуть, что вскоре после то­го, как я занялся этой контрабандной торговлей, ко мне ежедневно стали приходить массами охотники, предлагавшие мне командировать их в прифронтовую (ту или иную) полосу для закупки товаров. И все они являлись не просто с улицы, а с рекомендациями, часто весьма высокопоставленных советских сановников, которые note 244за них ручались. Без таких рекомендаций я не принимал предложений… По доходившим до меня слухам (толь­ко слухам), а подчас и довольно прозрачным намекам самих аспирантов, лица, рекомендовавшие их и за них ручавшиеся, часто сами бывали заинтересованы в деле и снабжали этих охочих и, повторяю, отважных людей даже деньгами… Но я не производил сыска и расследования, и, раз необходимые формальности были соблюдены, я принимал их предложения. К числу этих формально­стей относились оставление отъезжающими за себя заложников, которых он указывал и о которых затем на­водились справки в ВЧК… Но я, признаться, не помню, чтобы с этой стороны были какие-нибудь препятствия…
   Как правило, я заключал от имени Наркомвнешторга с таким лицом договор, которым оно обязы­валось за свой счет приобрести такие то товары (следовал перечень товаров) и по доставке их в Москву сдать в комиссариат по ценам оригинальных фактур с прибавлением 15% прибыли в свою пользу.
   Я выдавал таким лицам удостоверение в том, что они яв­ляются уполномоченными Наркомвнешторга, командиро­ванными туда то и туда то с такой то целью и, что я им разрешил иметь при себе такие то суммы, что все советские учреждения обязаны оказывать им всяческое содействие, беспрепятственно пропускать их и пр., что ни они сами, ни имеющийся при них багаж, товары и день­ги, аресту и реквизициям не подлежат… Но самым главным документом являлся мандат, который, поми­мо меня, должен был подписывать Наркоминдел и председатель ВЧК, т. е., Дзержинский. С Дзержинским я обыкновенно предварительно сговаривался по телефо­ну и обычно он немедленно же или одобрял моего кан­дидата или отвергал его… Не то было с note 245Наркоминделом, где господами были Чичерин, Литвинов и Карахан. Там всегда дело затормаживалось и иногда про­ходили недели, прежде чем я мог получить необходи­мую подпись… Особенно отличался Литвинов, который учинял форменные допросы моим кандидатам даже уже после того, как мандат был подписан самим Дзержинским… Стремление уловить меня и застопорить мою работу и сделать мне лично неприятность сказыва­лась во всю…
   Но вот мандат был подписан. Мой уполномо­ченный уезжал навстречу всяким случайностям… Некоторые из них были и расстреляны по ту сторону фронта, главным образом, в Польше, где их при­нимали за шпионов… Впрочем, может быть, и не по­тому, а просто у людей не было достаточно средств, чтобы выкупиться, ибо контрабандная торговля в Польше была как бы узаконенным явлением и пользова­лась даже почетом.
   Так, некоторые из возвращав­шихся с польского фронта, привозившие большими ко­личествами товары, рассказывали мне, что контрабанд­ное дело было там хорошо поставлено, благодаря про­дажности властей, что подкупленные жандармы — даже жандармские офицеры в чине полковника, — взяв круп­ную взятку, сами сопровождали контрабандные товары до нашего фронта, гарантируя своим присутствием без­опасность и контрабандисту и привозимым им товарам. Ибо никто из пограничных чинов не смел ос­матривать провозимые обозы с товарами, раз при них находился высокий чин, свидетельствовавший, что обозы идут для надобностей жандармского ведомства. Но взят­ки были очень высоки.
   Вначале моя "внешняя" торговля шла сравнительно слабо: контрабанда доставлялась враз по несколько note 246десятков пудов. Но постепенно товары шли все больши­ми и большими партиями и, наконец, стали приходить вагонами… Не буду уж подробно описывать, но лишь упо­мяну, что такой успех, конечно, не мог не вызвать обыч­ной зависти, а следовательно и противодействия…
   Но к интригам и всякого рода вставлениям палок в колеса я уже привык — ведь это было обычное явление. Но меня глубоко огорчала дальнейшая судьба до­бываемых с такими жертвами товаров. По правилу, все приобретаемые мною, как народным комиссаром внешней торговли, товары должны были распределяться по заинтересованным ведомствам : так медикаменты я должен был передавать наркомздраву, съестные припасы — наркопроду, топоры и пилы главлесу и т. д. И, едва я передал в первый раз медикаменты заведующему центральным аптечным складом наркомздрава, как через несколько же дней на Сухаревке, где до того нель­зя было достать этих товаров, вдруг в изобилии по­явились термометры (тех же марок, которые были до­ставлены моим агентом), аспирин, пирамидон и пр., которые к тому же продавались по ценам значительно более низким, чем мы их купили… Это объясняется тем, что с центрального склада товары, вместо того, чтобы идти по больницам, "просачивались" к спекулянтам, на Сухаревку. То же было и с продуктами, то­порами, пилами и др.
   Словом, я, в качестве «всероссийского купца» (монополия торговли!), закупал товары для надобностей го­сударства, а их организованно воровали и за гроши сбы­вали спекулянтам… Я работал в интересах казнокрадов!..
   Организуя контрабандную торговлю в государственном масштабе, я вскоре привлек к этому note 247делу и наши кооперативные организации. В то оголтелое время они, в качестве беспартийных организаций, находились у советского правительства не только в загоне, но и под большим подозрением в контрреволюционности. Никто не хотел иметь с ними дела. А между тем они представляли собой стойко организованные деловые об­щества с выработанными и установившимися в течение долгого ряда лет коммерческими приемами и навыками. А кроме того, как организации беспартийные, не входящие в ряды казенных учреждений советской власти, они в глазах иностранных правительств, бойкотировавших всякие советские казенные институции, пользовались не только терпимостью, но даже и поощрением, почему их агенты даже в период блокады имели возможность легально, по советским паспортам проникать заграницу. (Этим и объясняется тот факт, что при возобновлении торговых сношений, правительства иностранных государств, отказываясь признавать советское правительство и его агентов, вели какую - то недостойную комедию, требуя, чтобы командируемые заграницу советские агенты документально, т. е. по паспортам числились сотрудниками "Центросоюза" — организации, объединяющей беспартийные кооперативные об­щества, т. е. сами же узаконивали эту нелепую маскировку. Таким образом, все первоначальные торговые агентства за­границей считались заграничными отделениями "Центросоюза", и все мы (например, Красин, Гуковский, Литвинов, я и др.) по паспортам значились членами делегации "Центросоюза" И декорум этот практиковался довольно долго, причем нам, в отличие от рядовых сотрудников, выдавались дипломатические паспорта. — Автор.)
   Естественно, что я, в качестве "министра от конт­рабанды", не мог не заинтересоваться этими общества­ми, которые, как я выше говорил, находились под сильным подозрением и в загоне, а потому фактически ни­чего не могли делать, не имея к тому же и денег, или не имея возможности ими пользоваться и вынужденные note 248их скрывать. Когда я заговорил о моих видах на эти общества с Красиным, он ответил мне, что в принципе я, конечно, прав, но что кооперации не в милости и что вовлечение их в дело может принести мне лично нема­ло неприятностей. Тем не менее я решил в конце концов войти с ними в сношения…
   — Ну, что ж, попробуй, конечно, — сказал Кра­син, сообщивший мне, что эти общества объединены в две центральные организации под сокращенными названиями "Центросекция" и "Центросоюз" и что во главе первой стоит Лежава.
   — Ты помнишь Лежаву? — спросил меня Красин.
   — Он пришел в наше время в ссылку в Сибирь по делу Марка Андреевича Натансона, т. е., по делу "народоправцев" ("Народоправцами" называлась незначительная революционная организация, основателем которой был один из выдающихся революционеров М. А. Натансон. Группа эта была основана в середине девятидесятых годов прошлого столетия. Программа ее была довольно путанная и представляла собою чистой воды эклектизм из социалистических и народнических теорий. Она просуществовала очень недолго. Все, или почти все члены ее, во всяком случае, главнейшие, были арестованы и сосланы в Сибирь. В числе их и Лежава, тогда молодой студент грузин, которого Натансон мне аттестовал, как пустого малого, большого фантазера, любящего рассказывать легенды о своих революционных приключениях, в частности, о том, как его арестовали. — Автор.).
   Ну, так этот самый Лежава и является председателем "Центросекции"… Я ему позвоню и скажу, что ты имеешь на него виды, и какие именно…
   Хотя Андрей Матвеевич Лежава и представляет собою полное ничтожество, но остановлюсь несколько по­дольше на нем, так как его советская история рисует довольно характерную картину того, как люди note 249низкопоклонством и применением к обстоятельствам де­лали и делают себе карьеру в советской России.

   (ldn-knigi, дополнение:

   Лежава Андрей Матвеевич (19.2.1870, Сигнахе Тифлисской губернии - 8.10.1937), государственный деятель. Сын приказчика. Образование получил в Тифлисском учительском институте. С 1882 работал приказчиком, в столярной мастерской, затем на телеграфе. В 1886 примкнул к народникам. С 1893 преподаватель воскресной школы в Москве. В апр. 1893 арестован за участие в организации подпольной типографии и после 2 лет в крепости отправлен на 5 лет в ссылку, где стал марксистом. С 1901 работал в транспортных и страховых компаниях. В 1904 вступил в РСДРП, большевик. Вел революционную работу в Тифлисе, Воронеже, Нижнем Новгороде, Саратове, Москве. В дек. 1905 арестовывался. В 1917 работал в рабочей группе Московского продкомитета. В 1919-20 пред. Центросоюза. В 1920-22 зам. наркома внешней торговли РСФСР. С 1922 пред. Комиссии по внутренней торговле при СТО РСФСР (1922-23) и СССР (1923-24). По поручению ЦК составил "Тезисы о внешней торговле", которые были одобрены В.И. Лениным. В мае 1924 Л. был назначен наркомом внутренней торговли СССР, но уже в дек. переведен на пост зам. пред. СНК РСФСР и пред. Госплана РСФСР, который занимал до 1930. В 1927-35 одновременно пред. президиума общества "Автодор". В 1927-30 член ЦКК ВКП(б). В 1930-32 пред. Всесоюзного государственного объединения рыбной промышленности и хозяйства. В 1933 пред. Всесоюзного комитета по субтропикам при СТО СССР, одновременно с 1930 нач. Главного управления субтропических культур Наркомата земледелия СССР.
   26.6.1937 арестован. Приговорен к смертной казни. Расстрелян.
   В 1956 реабилитирован.
   Использованы материалы из кн.: Залесский К.А. Империя Сталина. Биографический энциклопедический словарь. Москва, Вече, 2000
   Сталинские расстрельные списки:
   ЛЕЖАВА Андрей Матвеевич
   03.10.37 Москва-центр

   ЛЕЖАВА Андрей Матвеевич

   .
   Род.1870, г.Сичнах, Грузия; грузин, чл.ВКП(б), обр.высшее, нач.Главного управления субтропиков Наркомзема СССР, прож.: г.Москва, Леонтьевский пер., 9-5.
   Арест. 28.06.1937. Приговорен ВКВС 8.10.1937, обв.: участие в к.-р. тер.организации. Расстрелян 8.10.1937. Реабилитирован 2.06.1956. )

   В тот же день Лежава был у меня. Но не застал меня. Долго и терпеливо ждал в приемной, беседуя с моим секретарем и выспрашивая его, каков я? Я знал Лежаву лишь понаслышке от М. А. Натансона, его же­ны Варвары Ивановны и от А. Г. Гедеоновского, который вместе с Натансоном были основателями и руководи­телями партии народоправцев…
   На другой день Лежава явился ко мне спозаранок.
   Долго ждал в приемной, пока я смог его принять. Вошел он ко мне весь ликующий:
   — Наконец то я могу лично пожать вам руку, Георгий Александрович, — начал он, и тотчас же предался приятным воспоминаниям о Натансоне, который-де ему много обо мне говорил. Конечно, это была ложь… Затем он перешел к делу:
   — Вы себе представить не можете, Георгий Александ­рович, как подняло мой упавший дух сообщение Лео­нида Борисовича о вашем решении работать с "Центросекцией"… дать нам торговое задание. Ведь мы совсем обойдены и жалко прозябаем. Нас бойкотируют, знать не хотят. А между тем, при современных обстоятельствах мы могли бы быть весьма полезны советскому пра­вительству и вообще России. Но что вы хотите, нам не верят, нас подозревают в контрреволюционности… И весь наш громадный, сложный, хорошо организованный аппарат бездействует… И как я рад, что именно вы стали "замом"… с вашим практическим умом… ши­ротой взгляда, смелостью…
   — Ну, Андрей Матвеевич, оставим это в стороне, — перебил я его, морщась внутренно от этих явно неискренних комплиментов.
   note 250С этого дня Лежава стал бегать ко мне, иногда по несколько раз в день. Он терпеливо ждал в приемной, ловил меня, вечно звонил по телефону… Он очень любил разного рода конфиденции, любил часто гово­рить мне, что он не коммунист и что он не хочет входить в партию торжествующих, а предпочитает ос­таваться среди "угнетенных" и умереть беспартийным, что душа его и все мировоззрение против коммунизма, этой современной аракчеевщины…
   В конце концов я заключил с "Центросекцией" договор на приобретение ею заграницей разных товаров и выдал "Центросекции" аванс в десять миллионов рублей (царскими знаками). Были указаны агенты "Центросекции", которые должны были быть командиро­ваны заграницу. Я их снабдил необходимыми удостоверениями, мандатами и пр. Среди них находился и вид­ный бундовец, бывший член центрального комитета "Бунда", Михаил Маркович Розен, состоявший директором отделения "Центросекции" в Петербурге. Он был большой друг Лежавы и принимал деятельное участие в наших переговорах, для чего специально приезжал из Петербурга. Он произвел на меня самое лучшее впечатление своей искренностью, широтой и стой­костью взглядов. Я вскоре убедился, что он то и был душой "Центросекции", а Лежава был лишь, так ска­зать, почетным председателем…
   Все намеченные к командировке, лица должны были в назначенный день выехать из Петербурга в Финляндию и дальше. Все было налажено, прифронтовые финские власти были предупреждены и дали согласие на беспрепятственный пропуск наших агентов…
   Как вдруг от явившегося ко мне Лежавы я узнал, что Розен арестован петербургской ЧК-ой и note 251вместе с ним еще два-три служащих петербургского отделения "Центросекции"… Лежава был очень взволнован и стал умолять меня вмешаться в это дело, про­сить Дзержинского… Он ручался мне за то, что это ка­кая то бессмыслица, что Розен честнейший человек, его большой друг и, хотя и не коммунист, но вполне лойяльный в отношении советского правительства…
   Я вызвал к телефону Дзержинского, сообщил ему об этом аресте, жалуясь на то, что этот, по словам Лежавы, «бессмысленный» арест Розена тормозит дело исполнения крупного поручения, данного мною "Центро­секции".
   — К сожалению, Георгий Александрович, — ответил Дзержинский, — ваши сведения не совсем точны… Мне сообщили из Петербурга об этом аресте и я бо­юсь, что в данном случае дело довольно серьезное… Насколько я вижу из первого сообщения, Розен очень скомпрометирован… речь идет о крупном хищении…
   — Но Лежава, — возразил я, — говорит, что го­ловой ручается за Розена, этого старого испытанного бун­довца…
   — Господи! — схватил себя за голову с выражением ужаса на лице, шепотом сказал Лежава, прикрыв ладонью приемную воронку телефонной трубки. — Зачем вы упоминаете мое имя?… В таком деле?…
   — Лежава в данном случае ошибается, — ответил Дзержинский. — Я тоже хорошо знаю Розена по старой революционной работе… приходилось встречаться… я и сам о нем очень высокого мнения… но и не такие люди, как он, соблазнялись… Подождем расследования.
   — Так вот, я и прошу вас, Феликс Эдмундович, — сказал я, — нельзя ли, в виду того, что Розену note 252персонально дано ответственное задание, ускорить всю процедуру следствия… Я вас держал в курсе переговоров с "Центросекцией" и заручился вашим согласием на командировку указанных сотрудников ее… Вы знаете, что это многомиллионное дело…
   — Да, да, все это я знаю, — перебил меня Дзержинский, — и, чтобы пойти вам навстречу, я сегодня же рас­поряжусь перевести Розена и других, привлекаемых по этому делу, сюда в Москву, и лично послежу за следствием…
   Лежава, испуганный упоминанием его имени, взвол­нованно ходил взад и вперед по моему кабинету, хва­таясь за голову.
   — Ах, — воскликнул он, когда я повесил телефонную трубку, — зачем вы ссылались на меня?.. ведь не ровен час…
   — Но, — перебил я его, — ведь вы же сами проси­ли меня похлопотать у Дзержинского об освобождении Розена, говорили, что "головой ручаетесь" и пр. Ведь вы же его друг, знаете его много лет… Если бы не ваше такое энергичное заявление, я не стал бы вмешиваться… Ведь я знаю Михаила Марковича без году неделя… прав­да, он произвел на меня прекрасное впечатление…
   — Ах, что там впечатление?.. Мне вовсе не улы­бается перспектива… могут и меня привлечь… — повторял он взволнованно.
   И дело Розена затянулось на несколько месяцев, и кончилось осуждением, и он был сослан. Но по мере того, как дело его принимало все более и более тяже­лый для него оборот (из Петербурга приехала и его же­на, врач, для которой я выхлопотал свидание с мужем и которая усиленно настаивала на невинности му­жа), Лежава, постепенно все поднимавший голову и note 253приобретавший все более самоуверенный, доходившей по временам до наглости тон, все более от него открещивался, всеми мерами стараясь отделаться и от его впавшей в несчастье жены…

   Исчезла та приторность, с которой он первое вре­мя обращался ко мне, и он стал говорить со мной все с большей и большей развязностью. Использовав тот толчок, который я дал ему, когда он и "Центросекция" находились в загоне, он стал все увереннее и увереннее плавать в мутном море советских сфер, всю­ду заискивая, где это было нужно. Выяснив, что я в кремлевских сферах не в фаворе, он еще более усилил свою небрежность в обращении со мной.
   Делал, во время пресеченные Красиным и мной попытки наговари­вать нам друг на друга. И постепенно становился на но­ги. Под моим и Красина влиянием сам Ленин стал менять свое отношение к кооперативным обществам (в то время начались уже мирные переговоры с Эстонией и начала намечаться новая роль, которую смогут играть кооперативы). Наконец, Лежава был призван "самим Ильичем", поручившим ему заняться делом Объединения всех кооперативных обществ в одну организацию… Я его видел вскоре после этого "отличия". Он явился ко мне ликующий. Небрежно сообщил мне о свидании и поручении "самого Ильича", часто употреблял выражение "мы с Лениным"… На мой вопрос о Розене, он тоном настоящего "Ивана Непомнящего", пожимая плечами сказал мне:
   — Розена?… Ах, да, этого… Ну, это грязное дело… просто воровство… Оно меня мало интересует — ведь я знал Розена только как служащего…
   И, отделавшись этим великолепным моральным пируэтом от своего старого друга, он стал note 254рассказывать мне о своей работе по объединению кооперативов… Его старания увенчались успехом, все кооперативы об­ъединилось под названием "Центросоюза" и, поддержан­ный "самим Лениным", он стал председателем его совета, в который было введено немало коммунистов…
   Впрочем, и сам Лежава поторопился расстаться с «уг­нетенными», и легко и просто перешел в партию «торжествующих» и стал коммунистом.
   Вскоре туда же перешел и его друг и приятель Л. М. Хинчук… И те­перь Лежава уже поднялся на высокую ступень и, забыв о моей скромной приемной, где, как я выше упоминал, он дежурил часами, стал проводить целые дни в ожидальной комнате у Ленина… А Ленин очень это любил. И этим пользовались люди, добивавшиеся его милости. Так, например, Ганецкий (Фюрстенберг), известный своей деятельностью во время войны, как поддужный Парвуса, впав в немилость, провел в ожидальной у Ленина несколько дней, добился своей преданностью сви­данья и получил и прощение и высокое назначение (полпредом в Ригу)…
   Постепенно Лежава стал персоной. Вид у него ста­новился все более солидный, искательство стало исчезать. Впрочем, до поры, до времени он и в отношении меня, нет-нет, да прибегал к искательному тону: ему была известна моя старинная дружба с Красиным… Таким образом, этот тип и дошел до степеней известных. Но об этом дальше.

XIX


   Выше я упомянул, что в Наркомвнешторг вхо­дили и пограничная стража и таможня и палата мер и весов. Конечно, и таможня и пограничная стража, в note 255виду блокады, бездействовали. И еще до меня оба эти учреждения были значительно свернуты: большинство личного состава было оставлено за штатом — таким образом осталось на своих местах лишь по несколько десятков лиц, самых высококвалифицированных с тем, чтобы в случае надобности можно было развер­нуть эти учреждения в полную меру.
   Во главе таможни находился бывший мелкий служащий ее
   Г. И. Харьков, как комиссар и начальник "Главного Таможенного Управления". Дела он абсолютно не знал, но он был стопроцентный коммунист и потому считался вполне на месте.
   Это был еще молодой чело­век, совсем необразованный, но крайний графоман, одолевавший меня целой тучей совершенно ненужных, многословных и просто глупых донесений, рапортов, записок… По старой, удержавшейся и в советские вре­мена, традиции он считал своим долгом вести ведом­ственную войну с "Главным Управлением Погранич­ной Стражи", в котором по свертывании осталось всего тридцать человек наиболее ответственных офицеров.
   Во главе пограничной стражи стоял тоже бывший мелкий служащий таможни и стопроцентный же комму­нист, Владимир Александрович Степанов. Хотя он и окончил курс в университете, но остался человеком весьма ограниченным. Он был тоже графоман и тоже верен традиционной вражде к таможенному управле­нию. И Харькову и Степанову в сущности нечего бы­ло делать и оба они, по натуре пустоплясы и бездельники, изощрялись в своей взаимной вражде и не давали мне покоя своими взаимными доносами и кляузами. Ког­да они уж очень досаждали мне, я поручал моему уп­равляющему делами
   С. Г. Горчакову (ставшему впоследствии торгпредом в Италии), вызвать их обоих note 256вместе и разнести их в пух и прах. Это на некоторое время помогало, но через несколько дней начиналось то же самое.
   Правда, Харьков был в общем довольно без­обидный парень. Но не таков был Степанов. Человек уже лет за тридцать, из семинаристов, окончивший курс юридического факультета, суеверно религиозный, он был крайне честолюбив. Он считал себя обойденным жизнью и носил в своей груди массу озлобления. Казалось, это был человек, которого высшей ра­достью и счастьем было причинять зло ближнему. Как комиссар и начальник над беззащитными офицерами, все людьми бесконечно высшими его во всех отношениях, он вечно старался сделать им какую-нибудь га­дость. Он был груб, мелочно придирчив, бестактен, лез к ним со своими полными бессильной злобы замечаниями и угрозами, — бессильной, так как, быстро раскусив его натуру, я не давал ему повадки и держал его очень строго, не позволяя ему по собственному его усмотрению налагать каких-нибудь взыскания на офице­ров. И тем не менее у него вечно выходили с этими офицерами резкие столкновения, по поводу которых мне приходилось вмешиваться…
   Но, как оно понятно, грубый и резкий с теми, кто от него зависел, он был до приторности угодлив и искателен в отношении высших. Скрывая, хотя и не­удачно, клокотавшую в нем злобу, он перед высши­ми держался так, что сравнение его с маленькой про­тивной собачонкой, стоящей на задних лапках, не в обиду собакам, всегда вставало предо мной, когда мне приходилось говорить с ним. И чувствовалось все вре­мя, что, будь у него возможность, он впился бы в меня, note 257как клещ… В разговоре он постоянно употреблял солдатские выражения "так точно", "никак нет", "рад стараться". И при объяснениях с начальством он ста­рался придать себе выражение какого то радостного сияния и точно млел от тайного восторга и счастья. Но это был скверный человек… Вот один эпизод. Как то после обычного доклада, он принял сугубо невинный вид. Зная его обычаи и повадки, я не сомневался, что сейчас последует гадость…
   — Это все, Владимир Александрович? — спросил я его.
   — Никак нет-с, Георгий Александрович, — отвечал он по-военному, держа руки по швам. — Разрешите доложить, крайне важное дело-с… Осмелюсь до­ложить, что полковника Т-ва следует представить в ЧК к расстрелу-с…
   Я знал этого офицера академика, толкового и заслуженного, хорошо воспитанного, умного и талантливого. Я его в свое время назначил помощником и заместителем Степанова, который ненавидел его мелкой зло­бой маленького озлобленного существа к высшему его. Но это было в первый раз, что он в своей злобе дошел до такого градуса.
   — Что такое?.. к расстрелу?.. — переспросил я, не веря своим ушам.
   — Так точно-с, Георгий Александрович, — томным ласковым голосом с улыбочкой отвечал Степанов, глядя мне прямо в глаза своими большими го­лубыми глазами каким то просветленным взглядом, от которого становилось вчуже страшно. — Так точ­но-с, разрешите представить его к расстрелу-с…
   — Да, понимаете вы, что вы говорите!?.. внутренно note 258содрогаясь особенно от такого ужасного "с" на конце этого звериного слова, сказал я. За что?.. что он сделал?..
   — Так что, Георгий Александрович, позвольте доложить-с… В прошлом году Т-в купил себе осенью толстую фуфайку на Сухаревке, за двести рублей-с…фу­файка ничего себе, хорошая, — слов нет-с, он тог­да же еще всем нам ее показывал… А так что третьего дня он обменял ее на фунт сливочного масла… а масло то нынче стоит две тысячи рублей-с за фунт… Значить, это явная спекуляция-с, потому в десять раз больше-с… Так что по долгу службы-с я и докладываю вам — разрешите представить его к расстрелу-с…
   С глубоким стыдом вспоминаю, что я не мог, не смел сказать этому, по выражению Салтыкова "мерзав­цу, на правильной стезе стоящему", кто он и что представляют его слова, не посмел сказать ему — "замол­чи, гадина!.." Ведь он был коммунист, полноправный член нового сословия "господ", а Т-в — офицер, т. е. человек, самым своим положением уже находившийся под вечным подозрением в контрреволюции.
   Не смел, ибо боялся озлобить этого полноправного "това­рища" и еще больше боялся вооружить его против беззащитного полковника… Меня душил гнев, меня души­ло сознания моего бессилия и желание побить, изуродовать этого человеконенавистника. А в уме и душе было од­но сознание необходимости во что бы то ни стало защитить бесправного человека… И с нечеловеческим усилием воли, сдержав в себе желание кричать и топать ногами от бешенной истерии, подступившей к моему горлу, я стал резонно и спокойно, деловым тоном до­казывать Степанову, что предлагаемое "наказание" не note 259соответствует "проступку". Я говорил о самом Т-ве, об его многочисленной семье, о его нужде… Боже, сколь­ко ненужных, лишних и таких подлых слов я должен был произнести. Я вспомнил, кстати, что Степанов (еще одна из гримас современности!) был край­не и суеверно религиозен — в то время это не пресле­довалось — вечно ходил в церковь… И я говорил с ним доводами от религии, приводил ему слова Спаси­теля… Был великий пост. Степанов собирался говеть и я напомнил ему, что он должен, прежде чем исповедываться, "проститься с братом своим"…
   И мне удалось в конце концов повернуть дело так, что Степанов стал униженно просить меня про­стить его…
   Больше вопрос о расстреле Т-ва не поднимал­ся. Но это не мешало Степанову вечно лезть ко мне со всякого рода доносами на «вверенных» ему офицеров. По положению, я, как нарком, имел право своею вла­стью подвергнуть любого из служащих моего комиссариата аресту при ВЧК до двух недель. Конечно, я никог­да не пользовался этой прерогативой. Степанов одолевал меня своими рапортами, в которых он "почтительнейше" ходатайствовал предо мной об аресте то­го или иного из офицеров и, несмотря на то, что я на всех этих рапортах неизменно ставил резолюции "от­клонить", или "не вижу оснований", он неустанно надоедал мне ими.
   Общая разруха и связанный с нею застой во всем, хотя и косвенно, но радикально повлияли и на деятель­ность палаты мер и весов, находившейся также в моем ведении. Во главе палаты стоял выдающейся ученый, профессор Блумбах, довольно часто наезжавший из Петербурга в Москву для докладов мне. Немолодой уже, note 260пуритански честный и чистый человек, живой и не падающий духом, несмотря ни на что, Блумбах представлял собою законченный тип ученого, преданного только науке и великого гуманиста. И в то время всеобщего полного бедствия кругом, он не уставая высоко держал свое знамя ученого.
   Петербургский Исполком просто игнорировал существование палаты и ее научную деятельность: что им Гекуба и что они Гекубе… И научные труженики пала­ты были лишены отопления, как «бесполезный элемент», а также и рабочих пайков… И за всем тем Блумбах вел свою научную работу, ободряя своих сотрудников, вселяя в них мужество и энергию и приходя, когда он это мог, на помощь своим товарищам, обращаясь ко мне с разными просьбами, которые я по мере сил и удовлетворял. Но сил у меня было мало… Ведь я все время прохождения моей советской службы был в неми­лости, и товарищи, преследовавшие меня, переносили это отношение и на всех "подведомственных" мне чинов… И в результате сотрудники палаты бедствовали со свои­ми семьями в нетопленных квартирах и замерзали и голодали в своих лабораториях, где царил мороз, где полузамерзшие люди скрюченными от холода руками с трудом могли работать насквозь промерзшими аппаратами и инструментами…
   Отсутствие питания, особенно жиров ослабляло этих самоотверженных note 261тружеников науки и вызывало у них язвы на теле, на руках, ногах… (Отмечу попутно научно - любопытный факт, о котором мне не приходилось встречать в современной литературе. Организмы советских граждан были настолько, если можно так выразиться, "обезжирены" и так жадно усваивали жиры, если они попадали, что вводимое в желудок касто­ровое масло не вызывало обычного послабляющего, действия — оно целиком усваивалось и лишь после повторных значительных доз, т. е. после достаточного насыщения организма жиром, наступал известный эффект. Кстати отсутствие жиров вызывало у женщин на много месяцев задержку в менструациях, которая проходила лишь после того, как организм довольно долгое время начинал получать жиры. — Автор.)
   На комиссариат внешней торговли было возложено и проведение перехода систем мер и весов на метри­ческую систему. Был издан соответствующий декрет, которым предписывалось закончить всю эту реформу в течение (если не ошибаюсь) четырех лет. Я по долж­ности народного комиссара внешней торговли являлся председателем особого междуведомственного совещания, которое должно было произвести все работы по осуществлению этой реформы. При первом же свидании с Блумбахом я попросил его ввести меня в курс дела. Увы, оказалось, что, несмотря на строгие понукания Совнарко­ма, совещание собралось всего навсего один единствен­ный раз чуть не год назад, и дело стояло.
   Я попросил Блумбаха собрать совещание. Он очень обрадовался, и мы занялись этим делом. Но скажу вкратце — несмотря на ряд совещаний, дело, в сущности не сошло с мерт­вой точки.
   Мы подошли вплотную к вопросу о необходимости заказать необходимое количество эталонов (Эталонами называются весьма точные образцы установленных мер и весов для проверки действующих в торговле, промышленности и вообще в жизни единиц мер и весов. Эталоны тщательно хранятся и хранение их об­ставлено строгими, законом установленными мерами в согласии с научными требованиями. Вообще хранение эталонов представляет собою в науке целую обширную отрасль. Ос­новные эталоны (их немного) хранятся центральной Палатой мер и весов. — Автор.*) и снабдить ими губернские палатки мер и весов. note 262Основные эталоны были изготовлены научными сотрудниками Палаты, несмотря на все неблагоприятные условия, о которых я выше говорил. Блумбах вел переговоры от­носительно изготовления эталонов для губернских палаток мер и весов с разными заводами. Напомню, что все заводы были национализированы и, за отсутствием необходимого оборудования и при полной дезорганизации ни один завод не мог взять на себя исполнения этой задачи. Нашелся один маленький завод, который можно было приспособить, и администрация которого со­глашались взять на себя изготовление, но она требовала материала (металла). Началась длинная и бесплодная пе­реписка с массой ведомств… всякого рода трения и… конечно, интриги. Мне не удалось сдвинуть этого дела с мертвой точки и, получив в марте 1920 года другое назначение и расставшись с Наркомвнешторгом, я оставил его незаконченным.
   Но еще несколько слов о Блумбахе. Как то он приехал ко мне из Петербурга с просьбой разрешить ему поехать в Саратовскую губернию для закупки для своих сотрудников провизии. Палата имела свой собственный специально приспособленный вагон, снабжен­ный необходимыми аппаратами и инструментами и представлявший собою как бы маленькую передвижную лабораторию.
   — Господин комиссар, — сказал Блумбах взволнованным голосом, — мы все умираем от голода и холода… За эту зиму умерли (такие то) сотрудники, все выдающиеся ученые… Уже месяцы, как мы не видали жиров… Посмотрите на мои руки… Видите — он все в язвах. То же и у моих сотрудников… И все это от отсутствия жиров… Ведь организм…
   И он продолжал взволнованным голосом и со note 263слезами на глазах, показывая мне свои руки, покрытые струпьями… Высокий, худой, седой, он от слабости весь дрожал, этот благородный и искренний жрец науки, доведенный лишениями до крайности.
   — Конечно, дорогой профессор, поезжайте, — сказал я, стараясь его успокоить. — Все будет сделано, что могу…
   — Спасибо, господин комиссар, спасибо и за меня и за моих товарищей… Мы валимся с ног… Но мы будем до конца служить России и науке…
   Конечно, я сделал все, что мог. Выдал всякого рода необходимые командировки, разрешения, удостоверения, аванс и пр. И в тот же день он уехал.
   Вернулся он недели через две. Он бодро вошел ко мне весь сияющий.
   — Вот видите, господин комиссар, как я попра­вился, — сказал он здороваясь со мной. — Я закупил разного рода провизии, сорок ведер подсолнечного мас­ла… Теперь нам надолго хватит… И уже дорогой, благодаря подсолнечному маслу, я ожил… Смотрите, все язвы зажили… И мой ассистент тоже поправился и проводник вагона тоже, Все мы ожили и поправились…
   Разрешите мне, господин комиссар, уступить вам одно ведро подсолнечного масла… Я вижу, что и вы, несмотря на ваш высокий пост, нуждаетесь в питании жирами… Нет, нет, не отказывайтесь… Это вам будет стоить всего…
   Он торопливо назвал цену, конечно, заготовитель­ную… Я согласился принять эту «взятку»… Ведь я дей­ствительно плохо питался… очень плохо… Но я поделился подсолнечным маслом с другими…
   Моя "контрабандная" деятельность все развивалась. Это потребовало в конце концов необходимости note 264создания в прифронтовой полосе ряда специальных контрабандных агентур постоянного характера и выделения всего делопроизводства в центре в особое отделение под названием "Отдел агентур", который скоро стал одним из главных отделов комиссариата. Между тем по мере роста контрабандного ввоза, росли и зависть и стремление мне противодействовать. Все это, по обычаю, отлилось в ряд интриг и, наконец, доносов… По Москве пошли "шопоты", стали говорить, что я поддер­живаю и культивирую всякого рода спекулянтов и что "контрабандисты" и всевозможные авантюристы находят у меня самый радушный прием. Конечно, в значитель­ной степени эти нарекания имели под собой реальную, но неизбежную почву. Всякому ясно, что вести, и притом в государственном масштабе, ввозную контрабанд­ную торговлю я мог только при помощи контрабандистов. И, само собою, а la guerre, comme а la guerre ("На войне, как на войне!"), я не мог требовать от этих отважных авантюристов par exellence (По преимуществу, преимущественно), чтобы они были в белых перчатках. Правда, познакомившись, и довольно близко, с этими кон­трабандистами и их бытом, я вскоре убедился, что у них имеется своя специальная этика, свои традиции, в которых было немало каких то рыцарских черт… Но это к делу не относится. Во всяком случае, эти люди мужественно и даже самоотверженно (напомню, что некоторые поплатились головой) несли свою в высокой степени полезную для того ужасного времени службу. Вопрос об их политической благонадежности меня не касался — это уж было дело ВЧК, которая в лице Дзержинского исследовала их с этой стороны и в положительном случае ставила свой гриф в виде его подписи на мандат…. Но так или иначе, в сферах пошли кислые разговоры… Я не знаю подробностей, note 265но знаю только, что с некоторого времени Дзержинский стал, относительно, очень придирчив к моим кандидатам, задерживая все дольше и дольше подписывание мандатов.
   Задержки эти вынудили меня однажды обратить­ся к Дзержинскому по телефону с вопросом, отче­го с некоторых пор, несмотря на то, что о своих кандидатах я его заранее предупреждаю и что таким образом он имеет достаточно времени для наведения о них справок, он так задерживает с проставлением на мандатах своей подписи.
   — Да видите ли, Георгий Александрович, — ответил мне Дзержинский, — приходится быть сугубо осторожным… За последнее время ваши благожелатели ста­ли "урби эт орби" (ldn-knigi,лат.- urbi et orbi - городу и селу, всему миру) звонить всякие нелепости. Я лично, конечно, не обращаю на это никакого внимания но… идут доносы, и я хочу предложить вам одну комбинацию, ко­торая, по моему, ликвидирует эту шумиху о том, что вы культивируете контрабандистов и авантюристов…
   — Феликс Эдмундович, — перебил я его, — ведь надо же иметь в виду, что вести контрабандное дело можно только с помощью контрабандистов, или авантюристов, что то же самое…
   — Ну, конечно, но дело в том, что надо положить конец этим интригам, — сказал он, — и я предла­гаю вам ввести в ряды ваших сотрудников одного из видных сотрудников ВЧК, которому вы можете по­ручить ведать именно делами о контрабандистах… Как вы относитесь к этому проекту?..
   — Я ничего не имею против, — отвечал я, внут­ренне похолодев от этого предложения.
   — Ну, так вот вы могли бы назначить его заведующим тем отделом, который производит выбор note 266из предлагающих вам услуги, — продолжал Дзер­жинский, — он же, зная хорошо наш аппарат, легко сможет наводить необходимые справки и, раз он контрсигнирует мандат, вы можете смело его подпи­сать с уверенностью, что уж ни с чьей стороны не будет никаких возражений: человек, которого я наметил для этой роли, такой, что, поверьте, никто и пик­нуть не посмеет…
   — Кого вы имеете в виду? — спросил я, весь на­сторожившись.
   — Александра Владимировича Эйдука, — ответил Дзержинский.
   Это было для меня настолько неожиданно, что я не удержался от невольного восклицания.
   — Да, да, — с легким смешком ответил Дзер­жинский, — именно его… Не удивляйтесь и не возмущай­тесь, хотя я и понимаю вас… Но для вас он будет в этой роли неоценимым человеком. Вы увидите, что раз он будет ведать контрабандистами, раз от него бу­дет исходить одобрение и выбор их, все прикусят языки, никто не посмеет и слова сказать… И вы будете гарантированы от всяких нареканий… Ну, что же, идет?
   Мне ничего не оставалось делать, как согласиться. Читатель поймет, почему я не удержал восклицания, услыхав от Дзержинского это имя… Эйдук!.. Это имя вселяло ужас, и сам он хвастал этим. Член коллегии ВЧК Эйдук отличался, подобно знаменитому Ла­цису (тоже латыш, как и Эйдук), чисто садической кровожадностью и ничем несдерживаемой свирепостью… Приведу один эпизод из его деятельности.
   Эйдуку было поручено принять один сдавшийся на фронте белогвардейский отряд. Выстроив сдавшихся, он велел офицерам выйти из рядов и выстроиться note 267отдельно от солдат. К солдатам он обратился с приветствием. Повернувшись затем к офицерам, он сказал:
   — Эй вы, проклятые белогвардейцы!.. Вы знаете ме­ня… Нет? Ну, так узнайте.. Я Эйдук! Ха-ха-ха, слыхали?! Ну, вот, это и есть тот самый Эйдук, смот­рите на меня! Х-а-р-а-ш-е-не-к-о смотрите… Сволочь, белогвардейцы (непечатная ругань)!.. Так вот, запом­ните: если чуть что, — у меня один разговор… Вот видите этот маузер (он потряс громадным маузером) — это у меня весь разговор с вами (непечатная ругань), и конец!.. Этим маузером я собственноручно перестрелял таких же, как вы, белогвардейцев, сот­ни, тысячи, десятки тысячи.. Я сам буду сопровождать вас в Москву!.. Смотрите у меня (непечатная ругань), и помните вот об этом маузере!..
   И тут же, свирепо набросившись на ближайшего офицера и буравя его бешенным взглядом своих на­лившихся кровью глаз, он схватил его за плечо, сорвал с него погоны и, все более и более свирепея, стал топтать их ногами.
   — Эй вы (непечатная ругань) сволочи белогвардейцы!! Долой ваши погоны, чтобы я их не видел больше!!! Срывайте… Живо у меня, а не то… ха-ха-ха, вот мой маузер!..

   И для того, чтобы еще больше терроризировать этих сдавшихся и безоружных людей, он приставил к голове одного из них свой маузер и, как сумасшедший, стал орать:
   — Только пикни, сволочь белогвардейская (непе­чатная ругань), и конец!.. Ааа, не нравится? Ну, так вот помни… У меня жалости к вам нет!..
   Об ужасных подвигах Эйдука даже привычные note 268люди говорили с нескрываемым отвращением. И вот этот то человек был назначен ко мне. И мне при­шлось пожимать ему руку… Он явился ко мне в меховой оленьей шапке (которую не забыл снять) и с болтающимся в деревянном чехле громадным маузе­ром… может быть, тем самым… Он пришел не один, а со своим приятелем, неким Соколовским, которого он мне и представил.
   — Феликс Эдмундович послал меня к вам, товарищ Соломон, — начал он, — для работы под вашим начальством… Вы уже говорили с ним по те­лефону и знаете, в чем дело… Я в вашем распоряжении. А это вот товарищ Соколовский, хотя и не партийный, но я головой ручаюсь за него и, если вы разре­шите, я хотел бы, чтобы он помогал мне… Какое назначение вы мне дадите?
   — Я сговорился с Феликсом Эдмундовичем, — ответил я, — что я вас назначу заведующим отделом агентур… Если вы согласны, я сейчас же рас­поряжусь заготовить приказ о вашем назначении… А то­варища Соколовского… я, кстати, только теперь организую этот отдел… так вот, товарища Соколовского я мо­гу назначить секретарем этого отдела… Вас это устраивает, товарищ Соколовский? Вы справитесь с этой ролью?…
   — Кто? Он то? — живо перебил меня Эйдук. — Xa-xa-xal Да ведь он присяжный поверенный… Ха-ха-ха, конечно, справится!
   И вот с этих пор и до того момента, когда я, по постановлению Политбюро, должен был сдать Наркомвнешторг, чтобы ехать в Германию, я продолжал свою работу по контрабандному ввозу товаров, находясь под наблюдением Эйдука, который действительно note 269наводил все справки о кандидатах, сам рекомендовал мне своих кандидатов, которых он хорошо знал… Словом, в этом отношении я был, как у Христа за пазу­хой. Держал он себя очень прилично, мне не досаждал, был исполнителен, и его участие в этой работе значи­тельно облегчало мне дело…
   В заключение описания работы Эйдука приведу маленький эпизод.
   Как то он засиделся у меня до 11-12 часов вече­ра. Было что то очень спешное. Мы сидели у моего письменного стола. Вдруг с Лубянки донеслось (ветер был оттуда) "заводи машину!" И вслед затем загудел мотор грузовика. Эйдук застыл на полуслове. Глаза его зажмурились, как бы в сладкой истое, и каким то нежным и томным голосом он удовлетво­ренно произнес, взглянув на меня:
   — А, наши работают…
   Тогда я еще не знал, что означают звуки гудящего мотора.
   — Кто работает?.. что такое? — спросил я.
   — Наши… на Лубянке… — ответил он, сделав указательным пальцем правой руки движение, как бы поднимая и опуская курок револьвера. — Разве вы не знали этого? — с удивлением спросил он. — Ведь это каждый вечер в это время… «выводят в расход» кого следует…
   Холодный ужас прокрался мне за спину…. Стало понятно и так жутко от этого понимания… Представи­лись картины того, что творилось и творится в советских застенках, о чем я говорил выше (см. гл. XVII)… Здесь рядом, чуть-чуть не в моей комнате…
   — Какой ужас! — не удержался я.
   — Нет, хорошо… — томно, с наслаждением note 270в голосе, точно маньяк в сексуальном экстазе, произ­нес Эйдук, — это полирует кровь…
   А мне казалось, что на меня надвигается какое то страшное косматое чудовище… чудовище, дышащее на меня ледяным дыханием смерти…
   Оно гудело за окном моей комнаты, где я жил, работал и спал…
   Гудела Смерть

XX


   — Товарищ Соломон? — спросил меня женский голос по телефону.
   — Да, это я… слушаю…
   — С вами хочет говорить товарищ Ленин. Я передаю ему трубку…
   — Это вы, Георгий Александрович? — услыхал я голос Ленина. — Здравствуйте… Вот, в чем дело. У меня сейчас сидят Горький и Гржебин… Вы, кажется, знаете их обоих?
   — Да, знаю… В чем дело? — спросил я.
   — А, видите ли, лавры ваших контрабандистов не дают спокойно спать этим джентльменам… Они тоже хотят приобщиться к этой почтенной деятельности… Серьезно говоря, я одобряю их проект… Надеюсь, что и вы найдете его приемлемым… Речь идет о покупке большой партии бумаги в Финляндии — у нас ведь положение с бумагой аховое… Так вот, если вы соглас­ны, назначьте время, когда вы можете их принять, что­бы сговориться…
   Я назначил день и час, и они оба явились ко мне. Горький, с которым я некогда во время моего note 271пребывании в Крыму видался довольно часто, хотя отношения между нами были только поверхностные
   к моему удивленно вдруг заговорил со мной крайне приятельски, даже интимным тоном, стал вспоминать о наших встречах… словом, принимая во внимание обстоятель­ства, при которых мы в данную минуту встретились, держал себя просто по-хамски. (В последний раз перед описываемым свиданием я встретился с ним в 1904 году. В России была «весна», га­зеты заговорили свободнее, шли политические банкеты. Но гнет царского режима еще давал себя знать. Я был в Петербурге, только что выйдя из под "особого надзора". Мне из провинции один приятель написал о каком то возмутительном случае произвола, прося использовать его для печа­ти. В то время только что появилась в свете новая, яркая, правдивая и серьезная газета "Наша Жизнь". Я и снес свою заметку туда. Меня направили к заведующей провинциальным отделом Е. Д. Кусковой. Пробежав заметку, она резко (хотя и основательно) сказала мне: "Факт очень интерес­ный. Но не зная вас, я не могу поместить его в газете… Кто вас знает — может быть, вы провокатор?…. Если укажете на известных мне лиц, знающих вас и могущих пору­читься за вас, я приму заметку…". Конечно, она была права…
   В той же комнат сидел Горький, которого я знал по Кры­му, и В. Я. Богучарский, с которым я тоже познакомился в Крыму (Горький привел его как - то ко мне). Почему то Горький, присутствовавший при этой сцене, делал вид, что не знает меня… По крайней мере он ничем не подал ви­да, что я ему хорошо знаком. Меня это возмутило. Была неприятна и сцена с Кусковой (хотя я ее и не виню)… Что то во мне закипело и, обратившись к Кусковой и глядя прямо в глаза Горькому, должно быть, очень злым взглядом, я сказал: "Да вот, чтобы далеко не ходить, меня знает Алексей Максимович Горький, а также и Василий Яковлевич Богучарский". Я сказал это таким тоном, что оба они встрепену­лись, а находившийся тут же Португалов, который ходил и двигался около Кусковой с выражением бесконечной предан­ности, даже вздрогнул и укоризненно посмотрел на меня… Тогда и Горький и Богучарский поторопились ко мне, стали
   по­жимать мне руки, говоря, что после стольких лет разлуки не узнали меня… Но я был зол. Я взял свою заметку и передал ее в "Сын Отечества" Г. И. Шрейдеру, который и напечатал ее. — Автор.), note 272 Гржебин, которого я тоже немного знал, сейчас же бестактно стал пред­лагать мне написать мои воспоминания, как революционера, говоря, что он собирается издавать целую серию таких мемуаров… Кое-как отделавшись от всех этих ненужных и таких подозрительных при данных обстоятельствах "любезностей", я попросил их перейти к делу.
   — Мы с Алексеем Максимовичем, — начал Гржебин, — предлагаем приобрести в Финляндии (та­кое то) количество бумаги, газетной и книжной… Мы берем на себя, все хлопоты, поездки, покупку, достав­ку, словом, все… Мы просим вас только выдать известный аванс под отчет с тем, что мы сдаем бу­магу по ценам оригинальных фактур плюс 15% при­были в нашу пользу… Конечно, в эти 15% входят все наши расходы по проезду и т. д., словом, все наклад­ные расходы. Мы привлекаем к делу А. Н. Тихонова, который поедет вместе со мной в Финляндию… Вы же выдаете мне и ему все необходимые удостоверения на проезд в прифронтовую полосу… словом, всякие охранные, так сказать, грамоты для людей, денег, товаров и всего, что нужно….
   — Хорошо, а какой аванс рассчитываете вы полу­чить от Наркомвнешторга? — спросил я.
   — Да небольшой, — ответил он, переглянувшись с Горьким, — всего десять миллионов…
   — Десять миллионов, — повторил я.
   — В царских знаках, — поспешно вставил мол­чавший все время Горький, — билетами по пятьсот руб­лей…
   — Так, — сказал я. — Ну, а как будет с приемкой бумаги?
   — То есть, с какой приемкой? — как бы не пони­мая моего вопроса, спросил Гржебин.
   — Да с обыкновенной приемкой, — повторил я. — Я предлагаю сделать так. Всю приобретенную бумагу вы сдаете, доставив ее через границу вашими средствами на собственный риск и страх, в петербургскую тамож­ню…
   — Зачем же в таможню? — живо перебил меня Горький. — Мы думали именно, что вы дадите нам удостоверение, что бумага не подлежит таможенному до­смотру…
   — Ну, конечно, бумага эта, покупаемая для надобностей государства, таможенному обложению не подле­жит. Это ясно, — сказал я. — Речь идет только о месте ее сдачи и склада. Ведь необходимо иметь доста­точное помещение, где назначенная мною приемочная комиссия из компетентных людей могла бы произвести акт испытания, испробовать ее и т. д., одним словом при­нимать ее…
   — Так видите ли, Георгий Александрович, — бы­стро вмешался Гржебин, — нам не нужно никаких приемочных комиссий… Мы думали, что бумага поступит в распоряжение Алексея Максимовича… он ее и примет… Ведь Алексей Максимович, надеюсь, вне подозрений…
   — Ни о каких подозрениях и не идет речь, — ответил я. — Это просто общий порядок при коммерческих поручениях…
   — Но ведь это чистая формальность, — возразил Гржебин, — бюрократическая формальность, — подчеркнул он. — В данном случае она не к месту. Ведь бумага, повторяю, поступит в распоряжение Алексея Максимовича…

   note 273— Ну, об этом я не буду спорить с вами, — ска­зал я, — какая это формальность… Речь идет о том, что я, по конституции являющейся, так сказать, монопольным российским купцом, даю вам обоим, как контрагентам Наркомвнешторга, определенную поставку на определенных условиях, о которых мы имеем с вами договориться… И приемка товара мною или лицами, которым я делегирую эти права, является «кондицио си­не ква нон» (ldn-knigi, „Conditio sine quanon“лат. - необходимое, обязательное условие.)…
   — Да, но это противоречит тому, что мы говори­ли Владимиру Ильичу, который направил нас к вам, — возразил Горький.
   — Хорошо, а что же вы имели в виду? — спро­сил я Горького.
   — Мы имели в виду, — отвечал он, — что все дело пройдет под знаком взаимного доверия, чисто по-товарищески, что все будет под моим контролем…
   — Но, Алексей Максимович, — возразил я на это, — ведь вопрос идет не о частной сделке между двумя товарищами, а о поручении даваемом частным лицам известным государственным учреждением.
   — Хорошо, господа, давайте подойдем ближе к делу, — развязно и с явным раздражением перебил Гржебин. — Каковы ваши требования, Георгий Александ­рович?
   — Да, я вот все время о них то и говорю, о требованиях наркомвнешторга, Зиновий Исаевич, — отв­ечал я. — А именно: первое — вы, как наши контраген­ты, даете подробный отчет в израсходовании выданного вам аванса и второе — вы сдаете весь товар в тамо­женные склады петербургской таможни, где и происхо­дит приемка товара, согласно известным условиям, которые и будут оговорены в договоре…
   note 274Мы ни до чего не могли договориться, и Горький, сказав мне, что поговорит еще с "Ильичем", ибо последний одобрил совсем другие условия, "чуждые всяких этих бюрократических требований", ушел вместе с Гржебиным и больше я их никогда не видал. Я узнал лишь, что они пожаловались на меня Ленину, ко­торый по принципу «быть по сему!» велел выдать им десять миллионов царских рублей без «всяких этих бюрократических» формальностей за счет совнаркома… А спустя еще некоторое время я узнал, что Гржебин и Тихонов были арестованы не то до перехода в Финляндию, не то по возвращении из нее… И затем это дело во всем его объеме вышло из поля моего зрения и чем оно окончилось, я не знаю…
   Как видит читатель из изложенного, мне в мо­ей контрабандной деятельности приходилось бороться с людьми, стремившимися использовать протекцию, забегав­шими к сильным советского мира и в конце концов, не мытьем, так катаньем добивавшимися своего, поми­мо меня… Вообще протекция царила и царит в советском строе не меньше, чем и во времена отжившего ре­жима… пожалуй, даже больше, ибо она стала как то шире, откровеннее, циничнее…
   В свое время советское правительство национализировало такие товары, как ношенное платье, меховые ве­щи, драгоценности (драгоценные камни, ювелирные изделия и пр.). Но сперва о платьях и меховых изделиях. Все это реквизировалось организованно и неорганизован­но в государственный фонд. И в данном случае царил полнейший хаос, как в деле хранения этих товаров, так и особенно в расходовании их: здесь все было на почве протекций и взяточничества. Вступив в управление комиссариатом, я, исходя из того положения, note 275что все эти предметы — я говорю о наиболее ценных — представляют собою обменный фонд для внешней торговли (когда откроются границы), сделал попытку урегулировать дело расходования их. По соглашению с другими заинтересованными ведомствами мною был установлен лимит, выше которого товары должны были включаться в обменный фонд. Таким лимитом была установлена сумма в десять тысяч рублей. До нее скла­ды имели право отпускать товары без моего вмешатель­ства. Для приобретения же пальто или шубы и вообще меховых изделий, стоивших выше этой суммы, требовалось особое разрешение наркомвнешторга. Само собою, при низкой покупательной способности рубля (напомню, что он все время прогрессивно падал) предметы, стоившие ниже десяти тысяч, считались обыденными, в обменный фонд не включались и являлись предметами широкого потребления.
   Я давал разрешение на приобретение шуб и пр., стоивших выше десяти тысяч рублей, лишь по представлении мне доказательств, что данное лицо по долгу служ­бы нуждается в более теплой одежде, как например, лица медицинского персонала, командируемые на эпидемии, разные товарищи, отправляющиеся на лесозаготовки, служебные разъезды и пр. Однако, ошибочно было бы ду­мать, что лица, имевшие действительно право на приобретение шубы и добившиеся, наконец, всех необходимых удостоверений и разрешений, беспрепятственно получали эту шубу. Нет, они находились еще в зависимости от полного произвола заведовавших меховыми складами. Я знаю не один случай, когда эти заведующие по собствен­ному почину устраивали форменные обыски на квартирах несчастных аспирантов на шубу, чтобы удостове­риться, якобы, в том, что у этого аспиранта note 276действительно нет где-нибудь припрятанной шубы. А во время этих обысков производились новые реквизиции, следо­вали доносы и угрожала ЧК…
   Конечно, бывало немало и злоупотреблений, вроде того, что какая-нибудь приятельница какого-нибудь комис­сара ("содком"), желая щегольнуть роскошным палантином или шубой, заручалась у своего покровителя удостоверением, что командирована по таким то делам и нуждается в теплой шубе стоимостью в 25-30 тысяч рублей… Зная, что это неправда, я не имел формальных оснований отказывать и должен был давать разрешение. Чтобы дать представление читателю о тех проделках, к которым прибегали при этом случае, расскажу об одном эпизоде, хотя и мелком, но очень характерном.
   Секретарь входит ко мне и с перепуганным лицом (а был он духовного звания, почему и трепетал вечно) докладывает, что меня желает видеть по "эк­стренному" и весьма спешному делу сотрудник ВЧК-и, что он не может ждать очереди, так как у него поручение от самого Дзержинского.
   — А много народу в приемной? — спросил я.
   — Двадцать семь человек, — взглянув в листок с записями ждущих, ответил секретарь. — Про­стите, Георгий Александрович, он очень настаивает, говорит, что не может ждать очереди… разрешите впустить его вне очереди… кто его знает, что у него…
   — Ну, ладно, пускай войдет…
   И ко мне с развязным видом вошел "чекист". Это был молодой человек, лет двадцати, в кожаном костюме, ставшем формой чекистов, в брюках "га­лифе", обутый в высокие на шнурах сапоги и с бол­тавшимся у пояса маузером в футляре.
   — Я к вам, товарищ комиссар, — сказал он, note 277без приглашения разваливаясь в кресле у письменного стола, — по весьма важному делу… экстренному… Э-э-э, вы позволите? — с развязной любезностью спросил он, вынимая из серебряного портсигара папиросу.
   — Нет, я просил бы вас не курить, — сухо от­ветил я. — У меня столько народу бывает, что, если каждый будет курить, то дышать будет нечем… В чем дело?
   Мой более, чем холодный, тон, по-видимому, несколько убавил в нем самоуверенности.
   — Дело, видите ли в том, — сказал он, как то сразу подтянувшись, — что моя жена была сегодня в магазинах, бывших Павлова… Ей нужна шуба. Вот она и выбрала себе песцовую ротонду. Но ротонду без вашего разрешения не отпускают… Она стоит сорок тысяч… Я и приехал к вам за разрешением… чтобы доставить жене удовольствие…
   Я в упор сверлил его глазами. По-видимому, от моего взгляда ему становилось не по себе.
   — Так вот, это и есть то спешное дело, по кото­рому вы просили принять вас вне очереди? — не скры­вая своего раздражения, спросил я. — И вы еще сказа­ли секретарю, что имеете поручение от товарища Дзержинского.
   — А… это я, извиняюсь, так нарочно сказал… Пожалуйста, товарищ, разрешите моей жене эту шубу…
   — По какому праву вы просите? Что, ваша жена врач, фельдшерица, которая должна ехать на эпидемию?
   — Нет… но ведь она моя жена, — вдруг опра­вившись, с новым напором наглости начал чекист. — Ведь вы же знаете… я не кто-нибудь… я ведь сотруд­ник ВЧК-и… Это и есть мое право…
   — Ах, вот что, — сказал я, едва сдерживаясь, note 278— это и есть ваше право… что вы служите в ВЧК-ии?… Я не могу вам разрешить…
   — Как, вы отказываете?! — скоре с удивлением, чем с возмущением переспросил он, подни­маясь с кресла. — Отказываете? Мне?!.. сотруднику ВЧК-и — подчеркнул он и, перегнувшись через стол зловещим шепотом сказал: — А знаете ли вы, что я могу вас арестовать?..
   Тут произошла безобразная сцена. Я вышел из себя:
   — Ах, ты мерзавец! — закричал я. — Вот я сейчас позвоню по телефону Феликсу Эдмундовичу… Своей властью я сейчас тебя арестую и передам в ру­ки ВЧК-ии…
   Я был вне себя. Я схватил телефонную трубку и в то же время нажал прикрепленную снизу к пись­менному столу кнопку электрического звонка к курьеру.
   Поняв, что зарапортовался, чекист стал унижен­но просить простить его, хватать меня за руки, умолял не говорить Дзержинскому… жаловался, что жена заста­вила его, что она сказала ему, что «вынь да положь», а чтобы ей была эта шуба…
   — Что прикажете, Георгий Александрович? — спросил явившийся на мой звонок курьер Петр.
   — Выбросьте вон эту слякоть! — сказал я с омерзением.
   Я не случайно так подробно остановился на этом эпизоде. Нет, я хотел дать понятие читателю о том, что такое ВЧК и чекисты. По своему положению я мог быть арестован только по постановлению Совнаркома. И вот, мне рядовой чекист угрожает арестом! Пусть же по этому "невинному" эпизоду читатель note 279представляет себе, как они, эти чекисты, вели себя в отношении обыкновенных граждан, именуемых ими «буржуями", людьми бесправными, этими истинными лишенцами…
   И пусть читатель уяснит себе, насколько можно верить тем оголтелым людям, которые говорят и пишут, что появляющаяся время от времени в зарубежной пе­чати сведения с "того берега" о тех насилиях, которые позволяют себе эти опричники в отношении "свободных" граждан этой в высокой степени "свободной" страны, не что иное, как злые выдумки…
   Выше я упомянул о национализованных в госу­дарственный фонд драгоценных камнях и ювелирных изделиях. Заинтересовавшись ими, так как они пред­ставляли собой высокой ценности обменный фонд, я с трудом, после долгого ряда наведенных справок, узнал в конце концов, что всё драгоценности находятся в ведении Наркомфина и хранятся в Анастасьевском переулке в доме, где находилась прежде ссудная казна. Сообщил мне об этом H. H. Крестинский, бывший в то время народным комиссаром финансов. Занятый главным образом партийными делами (он был секретарем Центрального комитета всероссийско-коммунистической партии, каковым в данное время является Сталин), делами своего комиссариата не интересовался и по­тому направил меня к своему помощнику, фамилию которого я забыл, но которого звали Сергеем Егоровичем. В условленный день мы с ним и поехали туда.
   Мы остановились у большого пятиэтажного дома. Я вошел в него и… действительность сразу куда то ушла и ее место заступила сказка. Я вдруг перенесся в детство, в то счастливое время, когда няня рассказывала мне своим мерным, спокойным голосом сказки о разбойниках, хранивших награбленные ими сокровища в note 280глубоких подвалах… И вот сказка встала передо мной… Я бродил по громадным комнатам, заваленным сун­дуками, корзинами, ящиками, просто узлами в старых рваных простынях, скатертях… Все это было полно драгоценностей, кое-как сваленных в этих помещениях… Кое-где драгоценности лежали кучами на полу, на подоконниках. Старинная серебряная посуда валялась вместе с артистически сработанными диадемами, колье, портсигарами, серьгами, серебряными и золотыми табакер­ками… Все было свалено кое-как вместе… Попадались корзины сплошь наполненные драгоценными камнями без оправы…Были тут и царские драгоценности… Валялись предметы чисто музейные… и все это без всякого учета. Правда, и снаружи и внутри были часовые. Был и заведующий, который не имел ни малейшего представления ни о количестве, ни о стоимости находившихся в его заведовании драгоценностей…
   Дело было настолько важное, что я счел долгом привлечь к нему и Красина. Мы съездили с ним вместе в Анастасиевский переулок… Он был поражен не меньше меня этой сказкой наяву. В конце концов, после долгих совещаний, было решено выделить это дело в особое учреждение, которое мы назвали "Государственным хранилищем" (по сокращенно "Госхран"). Бы­ла выработана особая регламентация и пр. Словом, была сделана попытка урегулировать и упорядочить этот вопрос и ввести его в известную норму, гарантировать от хищений. Между прочим, в числе мер, гарантирующих от хищений, при составлении правил хранения этих сказочных сокровищ, было установлено, что ка­раульную службу должны нести красноармейцы из разных частей, ибо предполагалось, что таким часовым будет труднее сговориться для хищений. Поэтому же, note 281чтобы проникнуть из вестибюля в помещение, где были свалены драгоценности, нужно было пройти через мас­сивную дверь, запиравшуюся громадным, очень хитро устроенным секретным замком, который можно было открыть только одновременным введением в него пя­ти ключей, по числу ведомств, имевших право входа в эти помещения. И ключи эти хранились у глав ведомств, т. е., у самых ответственных лиц. Входить можно бы­ло только всем сразу и в сопровождении часовых, снабженных сургучными оттисками печатей этих ведомств. Часовые сверяли эти оттиски с печатями, предъявляемы­ми представителями ведомств. По оставлении помещений хранения, все представители ведомств должны были, заперев дверь, снова наложить на нее печати…
   Казалось бы, чего можно было еще требовать… А между тем… Предупреждая события и нарушая последо­вательность моего рассказа, , я делаю скачок и опишу один случай из моей жизни в Лондоне, где я был директором "Аркоса".
   В числе сотрудниц была одна дама, уже немоло­дая, хорошая пианистка, бывавшая часто в дом у Красиных и у меня. К ней приехала из Москвы ее старшая дочь, жена чекиста, разошедшаяся с ним и жившая с одним известным поэтом советской эпохи, недавно покончившим жизнь самоубийством… Я не назову их имен, ибо дело не в индивидуальности, а в системе…
   Она привела эту дочь к нам. Раскрашенная и раз­малеванная, она щеголяла в роскошном громадном палантине из черно-бурой лисицы. Ее мать была в обычном скромном платье, но на груди у нее был прикреплен аграф… Но для описания этого аграфа нужно перо поэта.. Это был "обжэ д'ар", достойный украшать ца­рицу Семирамиду. Он представлял собою ветку цветка, note 282состоящую из трех маргариток почти в натуральную величину с несколькими листочками. Лепестки маргари­ток представляли собою прекрасные кабошоны из тем­но-синей бирюзы, осыпанные мелкими бриллиантами, с сердечками из крупных бриллиантов. Все было в пла­тиновой оправе. Платиновые листики тоже были осыпаны бриллиантовой пылью, изображавшей росу. И цветки и листики, прикрепленные к платиновым пружинкам, дрожали при малейшем движении. Аграф этот, поми­мо высокой ценности камней, представлял собою высо­кую ценность одной только своей художественной рабо­той.
   Я, ничего не смысля в этих драгоценностях, был поражен красотой и роскошью этого аграфа и не удер­жался от выражений восторга. Дама эта, любовно посмотрев на свою накрашенную дочь, с гордостью ска­зала мне:
   — А это она привезла мне подарок из Москвы. Не правда ли, как он красив? — И, сняв аграф, она протянула его мне. — Видите, это все настоящие бриллианты, и темная бирюза… и все в платине… и цветочки можно отвинчивать, если хочешь, чтобы аграф был по­меньше… Посмотрите, как естественно трепещут листи­ки… как хорошо сделана роса…
   — Хорошо, — заметил я, — что вы не бываете при дворе английского короля, а то мог бы найтись собственник этого аграфа… Ведь это царская драгоценность… И как она попала к вам? — спросил я младшую из дам.
   — А мне ее подарил муж, — ответила та, нисколь­ко не смущаясь…
   Но возвращаюсь к "Госхрану" и его пополнению. Реквизиции продолжались. При обыске у «буржуев» note 283отбирались все сколько-нибудь ценные предметы, юриди­чески для сдачи их в "Госхран". И действительно, кое-что сдавалось туда, но большая часть шла по карманам чекистов и вообще лиц, производивших обыски и изъятия. Что это не фраза, я могу сослаться на слова авторитетного в данном случае лица, а именно, на упомянутого выше Эйдука, о котором, несмотря на его свирепость, все отзывались, как о человеке честном.
   — Да, это, конечно, хорошо, — сказал он, узнав о вышеприведенных мерах, — но… — и он безнадеж­но махнул рукой, — это ничему не поможет, все равно, будут воровать, утаивать при обысках, прятать по кар­манам… А чтобы пострадавшие не болтали, с ними расправа проста… Возьмут, да по дороге и пристрелят в затылок — дескать, застрелен при попытке бежать… А так как у всех сопровождавших арестанта рыльце в пушку, то и концы в воду — ищи, свищи… Нет, воров ничем не запугаешь… ВЧК беспощадно расправляется с ними, просто расстреливает в 24 часа своих сотрудников… если, конечно, уличит… Но вот уличить то и трудно: рука руку моет… И я положительно утверждаю, что большая часть отобранного при обысках и вообще при реквизициях, похищается, и лишь ничтожная часть сдается в казну…
   Мои попытки озаботиться подготовлением в прок запасов обменного фонда, что находилось в связи с провозглашенной монополией внешней торговли, само со­бою, встречали массу затруднений. Боюсь, что я навожу на читателя скуку своими вечными указаниями на личные трения, которые вмешивались в государственные дела… Но что делать, когда этот момент являлся и является лейтмотивом отношения советских сфер ко всякому делу, как бы важно оно не было. Вершители судеб note 284России щедры на всякие меры, направленные к осуществление торжества социалистического строя. Но при попытках реа­лизовать эти мероприятия, начинаются все те же интриги, зависть, боязнь, что другой успеет. То же самое было и у меня, когда в моих заботах о накоплении обменного фонда, я обратил внимание на кустарные изделия.
   Началось это случайно. В Наркомвнешторг обра­тилась как то организация (я забыл точно, какая имен­но), выдавшая женскими кустарными изделиями, с прось­бой озаботиться приобретением особого черного шелка, из которого наши кустарихи плетут косынки, испокон веков вывозимые и притом в большом количестве в Испанию. Я заинтересовался этим вопросом, вступил в переписку с этой организацией. Хотя я и марксист, но вопреки установившемуся в части русских адептов этого учения взгляду, что в виду того, что кустарная промышленность, как осужденная законом конкуренции на гибель, не должна поддерживаться, считал и считаю, что в России (а также и в других странах с более высо­кой хозяйственностью) мелкая промышленность еще не сказала своего последнего слова и что ей рано еще петь отходную, и поэтому необходимо всеми мерами поддер­живать ее.
   Я стал наводить справки и узнал, что при высшем совете народного хозяйства имеется специальный кустарный отдел. Я пригласил заведующего этим отделом, который оказался моим хорошим знакомым Л. П. Воробьевым. Я развил ему мой план начать накопление в государственном масштабе кустарных изделий. Он очень обрадовался этой идее, и познакомил меня с современным положением этого дела в России, обратив мое внимание на то, что кустари и их промыш­ленность не в авантаже, и потому отдел, которым он note 285заведует, находится в полном пренебрежении и что несколько раз уже поднимался вопрос об упразднении его. Но что только, благодаря Рыкову, о котором я ниже довольно подробно упоминаю, как о человеке, обладающем государственным взглядом, отдел еще существует. Чтобы не повторяться, скажу кратко, что мое выступление в защиту кустарной промышленности, встретило озлобленный крик и настолько горячее противодействие, что Рыков посадил под арест одного из своих подчиненных за слишком рьяное саботирование моего пла­на…
   В конце концов мое дело увенчалось успехом и кустарный отдел ВСНХ-ва приобрел подобающее ему место. Я заключил с ним договор на изготовление всевозможных, главным образом, художественных изделий, поистине, высоко стоящей кустарной промыш­ленности и таким образом, положил начало созданию обменного фонда кустарных изделий. И скажу кстати, что после возобновления торговых сношений с Евро­пой, изделия эти стали играть и играют и до сих пор довольно значительную роль в советской вывозной торговле. Заключив этот договор, я выдал кустарному отделу, не имевшему специального кредита, аванс в размере (если не ошибаюсь) десяти миллионов рублей.
   Упомяну кстати, что этим я дал движение и карьере Воробьева. Подобно Лежаве, он, тоже человек недалекий, стоял вне партии, и тоже говоря с гордостью, что не хочет идти в "стан торжествующих", так как он-де не разделяет основоположений ленинизма… Но все его "твердокаменные" взгляды очень быстро по­линяли, и он стал почти моментально столь же "твердокаменным" коммунистом. И пошел вверх, прав­да, не столь значительно, как Лежава, но во всяком случае он достиг высоких степеней…

   note 286

XXI


   Вскоре по моему вступлению в Наркомвнешторг, в Петербург — это было в конце августа 1919 года — пробившись через блокаду, пришел шведский пароход "Эскильстуна" под командой отважного капитана Эриксона. Небольшой, всего в 250 тонн водоизмещения, пароход этот привез такие нужные в то время то­вары, как пилы, топоры и пр., заказанные еще до блока­ды. В то глухое время приход "Эскильстуны" представлял собою целое событие и совнарком поручил мне лично принять его. Пришлось экстренно выехать в Пе­тербург.
   Я не был в Петербурге, свыше двух лет. Все мое имущество было расхищено, квартира реквизирована. Друзья и знакомые, захваченные всеми перепитиями смут­ной эпохи, частью рассеялись, частью пришипились, ча­стью вступили в советскую службу. Город поразил меня своим захолустным и выморочным видом. Трам­ваи почти не двигались. Извозчики попадались в виде ар­хеологической редкости. У Николаевского вокзала к при­ходу поезда собралось несколько (это была для меня бью­щая в глаза и в сознание новость) "рикш" для перевоз­ки багажа… Закрытые магазины, дома со следами повреждений от переворота… Унылые, часто еле бредущие фигу­ры граждан, кое-как и кое - во что одетых… Улицы и тротуары поросшие, а где и заросшие травой… Какой то облинялый и облезлый вид всего города… Как это было непохоже на прежний нарядный Питер…
   Навстречу мне на вокзал явился с автомобилем комиссар Петербургского отделения наркомвнешторга Пятигорский, и я поехал в гостиницу "Acтория", пред­назначенную для высших чинов советской бюрократии.
   note 287"Астория" поразила меня после Москвы своей чистотой и порядком.
   Поразило меня и еще кое-что: едва я успел войти в отведенную мне комнату, как явившийся вслед за мной служащий, записав мое имя и пр., передал мне особую карточку на право получения в "Астории" в течение недели сахара, хлеба, бутербродов…
   Съездив на пристань у Николаевского моста, где была пришвартована "Эскильстуна" и приветствовав ка­питана, я поехал в помещение отделения комиссариата, где ознакомился с делами его. Поверхностного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что Пятигорский был не на месте. Он же сам сообщил мне, что Зиновьев тоже недоволен им, и просил меня о другом назначении. Служащих в отделении было много и все они бы­ли в каких то слишком фамильярных отношениях с Пятигорским, некоторые были у него на побегушках по его личным поручениям. Отчетность была в крайнем беспорядке, как вообще и все делопроизводство…
   Возвратившись в Москву, я повидался с Красиным и сообщил ему о моих петербургских впечатлениях.
   — Что касается Пятигорского, — сказал он, — ты напрасно отменяешься сместить его. Хотя он и мой ставленник, но я за него не стою, мне тоже кажется, что он никуда негоден… вообще, это просто настоящий прохвост. Вот и Зиновьев жалуется на него…
   — Да, но кем его заменить, — заметил я, — это не так то легко? Ведь в Петербурге наш комиссар — это персона: нужен и представительный и понимающий дело человек.
   — Видишь ли, — как то нерешительно и смуща­ясь сказал Красин, — относительно кандидата на эту note 288должность… гм… А что бы ты сказал, если бы я предложил моего кандидата, или, вернее, кандидатку?..
   — Ну, еще даже кандидатку… Нет, брат, я думаю, это не годится… куда тут еще с женщинами…
   — В смысле представительства моя кандидатка вне конкуренции, — она всякому даст десять очков вперед… Словом, это Мария Федоровна Андреева…
   — Как? Артистка?… бывшая жена Горького?.. Ну, час от часу нелегче.
   — Она самая. Меня очень просит за нее ее сестра Екатерина Федоровна, и я обещал поговорить с тобой о ней…
   — Но, милый мой, — возразил я, — ведь ее назначение это будет просто скандал… подумай сам об этом…
   — Да, конечно, толки будут, — согласился Красин, — это что и говорить… Но ее кандидатуру выдвигает и сам Зиновьев и очень настаивает…
   Андреева была назначена. И, как я предвидел, на­чались толки и пересуды, усмешки, намеки… Правда, боль­шая часть этих слухов и пересудов доходила до меня лишь косвенно, но по временам мне приходилось и лич­но выслушивать крайне неприятные заявления. Так, од­нажды мне позвонил по телефону Рыков, который в то время был председателем Высшего совета народного хозяйства и одновременно председателем Чрезвычайной комиссии по снабжение армии. У меня с ним были нередкие сношения по делам, так как эта комиссия довольно часто давала поручения по закупке разных предметов. В данном случае речь шла по делу, касающемуся петербургского отделения. По обыкновению, сильно заика­ясь, Рыков, изложив сущность дела, спросил меня:

   — А ваше петербургское отделение справится с note 289этим заданием? Ведь у вас там новый комиссар… в юбке…
   — Дело будет сделано, Алексей Иванович, — ответил я, пропуская намек.
   — Да. Вы думаете она справится?… Ха-ха-ха, ну, и чудаки, назначили кого комиссаром!.. Ведь быть комиссаром по торговым делам, это не то, что петь на сцене "тру-ла-ла, тру-ла-ла"…
   По правде говоря, я не мог не согласиться с Рыковым в этой злой оценке, продиктованной ему, по­мимо всего, его крайне недружелюбным отношением к Красину, о причине которого мне как то никогда не приходилось говорить с последним.
   Рыков, во всяком случае, представляет собою крупную фигуру в советском строе. Хотя наши отношения с ним не выходили за пределы чисто официальных, у меня создалось на основании их вполне определенное мнение о нем. И я лично считаю его человеком крупным, обладающим настоящим государственным умом и взглядом. Он понимает, что время революционного напора прошло. Он понимает, что давно уже настала пора сказать этому напору "остановись!", и приступить к настоящему строительству жизни.
   Он не разделяет точку зрения о необходимости углубления клас­совой розни и, наоборот, является сторонником смягчения и полного сглаживания ее, сторонником полного уравнения всех граждан, — иными словами, сторонни­ком внутреннего умиротворения страны. Поэтому он враг того преобладающего значения, которым пользу­ются в СССР коммунисты, эта новой формации привилегированная группа — сословие, напоминающее своими бессудными и безрассудными поступками, своею безна­казанностью, какие бы преступления они не совершили, note 290былых членов "союза русского народа", которым, как известно, все было нипочем. Человек, очень умный и широко образованный, с положительным мышлениeм, он в советской России не ко двору. И понятно, он не может быть "сталинцем", не разделяет безумной политики "чудесного грузина", толкающего наше отечество в глубокую пучину катастрофы, всей глубины, всего ужаса которой мы и представить себе не можем. И понятно поэтому, почему правящая клика считает его не своим, чуждым себе, ибо его позитивное мышление не могло не привести его к сознанию необходимости оста­новиться на достигнутых и завоеванных позициях и, окопавшись в них, стать на путь творческой работы по восстановлению России. А это сознание не могло не привести его к тому, что на советском языке называется "правым уклоном".
   Я лично знаю Рыкова очень мало. Но то, что я знаю о нем, говорит за то, что это лично честный человек. И это я могу доказать тем известным мне фактом, что в то время, когда громадное большинство советских деятелей, не стесняясь пользоваться своим привилегированным положением, утопали и утопают в роскоши и обжорстве, Рыков, страдая многими болезнями, просто недоедал. И вот, когда я был в Ревеле в качестве уполномоченного Наркомвнешторга, один из моих дру­зей — с гордостью скажу, что это был Красин, к ко­торому Рыков относился, как я выше сказал, крайне враждебно и который просил меня не выдавать его — обратился ко мне с просьбой послать Рыкову разных питательных продуктов (Теперь, когда Л. Б. Красина нет в живых, я позволю себе нарушить эту небольшую тайну, которая вносит известную черту в характеристику покойного.. Несмотря на вражду, Красин, по-видимому, ценивший Рыкова, как государственного деятеля, позаботился о нем. — Автор.).
   По словам Красина, Рыков note 291был болен чем то вроде цынги, осложненной ревматизмом, малокровием и крайне нуждался в усиленном питании… Но Рыков не хотел пользоваться своим положением (в то время был жив Ленин, ценивший Рыкова, Ленин, который и сам заслуживал бы обвинения в "правом уклоне" — вспомним введение "нэпа") и предпочитал подголадывать, хотя по своим болезням имел право на улучшенное питание… Я знаю, что о Рыкове говорят, как об алкоголике. Но странно то, что я за все время моей советской службы слыхал кучу рассказов о роскошной жизни, кутежах и оргиях разных советских чиновников, но никогда ни от кого не слыхал, чтобы среди них упоминалось имя Рыкова…
   Но возвращаюсь к Андреевой. Вскоре после сво­его назначения она из Петербурга приехала представить­ся мне. Она, очевидно, нарочито была очень скромно одета, пожалуй, даже с нарочитой небрежностью.
   — Вот и я, — с театральной простотой и фа­мильярностью сказала она, входя ко мне. — Имею честь представиться по начальству…
   Я ответил ей очень вежливо, но без всякого поощрения взятого ею тона. Она поняла это и сразу стала серьезна.
   — Хотя мы с вами и не знакомы, — продолжала она, — но я вас хорошо знаю по рассказам Леонида Бо­рисовича и Алексея Максимовича… Вообще мы, старые коммунисты, хорошо знаем друг друга…
   — Ну, я то вас хорошо знаю по моей службе в note 292Контроле Московско-Курской железной дороги, — ответил я, — когда я находился под начальством вашего мужа Андрея Алексеевича Желябужского. Помню, вы устраивали в Контроле спектакли и балы, на которые все подчиненные вашего тогдашнего мужа обязаны были являться, внося, кажется, по рублю… И вы блистали на этих балах, как королева: вы посылали секретаря Лясковского, как вы знаете, проворовавшегося, к тем, ко­го вы хотели осчастливить, с объявлением что желаете с ним танцевать… О, я вас очень хорошо помню… Но о том, что вы коммунистка, да еще старая, я и понятия не имел…
   Все это я сказал не без ехидства. (Марья Федоровна Желябужская (по сцене Андреева, впоследствии жена Горького) была бичом служащих Контро­ля, начальником которого был ее муж и на который она вместе с ним смотрела, как на свою вотчину. Служащие должны были по ее поручению бегать к портнихам, модисткам и пр. и постоянно были заняты перепиской для нее ролей. Служащие же уплачивали ежемесячно врачу, которым не могли пользоваться, но который зато два раза в неделю являлся к Желябужским, как их домашний врач… Вообще это была скандальная пара…. Описание их похождений могло бы составить интересную страницу в воспоминаниях о чиновничьем быте… Это не входит в тему моих настоящих воспоминаний и упоминаю я об этом лишь вскользь, чтобы дать понять читателю, из кого состоят "старые коммунисты". — Автор.).
   Она покраснела и сильно смутилась. Я предложил ей перейти к делу и она стала читать мне написанный в петербургском отделении рапорт о приеме ею в свое ведение отделения. Мне часто приходилось видаться с нею и, само собою, как комиссар, она ничего не стоила — орудовали за нее секретари… Но она, как из­вестно, сделала карьеру…
   Перед Новым Годом все ведомства, в силу note 293закона о монополии торговли, представили в Наркомвнешторг свои требования на заграничные товары. Эти сметы поражали своими чисто астрономическими суммами (на­поминаю об обесценении рубля). Требования были обшир­ны и, в виду блокады, представляли собою лишь академический интерес — контрабанда, конечно, не могла их удовлетворить. Происходили совещания с представителя­ми заинтересованных ведомств, проверялись списки необходимых товаров. По тому времени это была совер­шенно бесполезная работа.
   Но, просматривая эти списки, я случайно заинтере­совался тем, что военное ведомство требовало на какие то колоссальные, даже по тому времени, суммы лент для пишущих машин и вставочек для перьев. Совершен­но случайно я встретился с одним инженером, кото­рый сказал мне, что машинные ленты он может из­готовить в нужном для всей России количестве домаш­ними средствами, а также и вставочки для перьев. Через несколько времени он доставил мне приготовлен­ный им образец ленты и представил смету, по кото­рой выходило, что каждая лента обойдется всего в 67 советских рублей. По тогдашним временам эта цена казалась до смешного ничтожной, ибо в требовании военного ведомства они оценивались несравненно выше. И для производства всего необходимого количества лент требо­валось всего около трехсот пудов льняной пряжи, око­ло десяти пудов краски и еще кое-каких материалов. А вставочки он брался сделать из папье-маше, для че­го ему требовалось несколько сот пудов бумажной ма­кулатуры…
   По конституции Наркомвнешторгу не представ­лялось права производить товары. Поэтому я заручился, если не ошибаюсь, разрешением Рыкова, как председа­теля Чрезвычайной комиссии по снабжению армии, сделать note 294эти опыты с лентами и вставочками. Чтобы получить не­обходимые материалы, я должен был обратиться в целый ряд ведомств. Все это были пресловутые "Главки" (кстати, их было свыше восьмидесяти). Так, льняную пряжу я мог получить только в ведомстве, носившем сокращенное название «Главлен». Во главе его стоял покойный Виктор Павлович Ногин, крупный партийный работник, старый революционер из рабочих. Для получения краски я должен был обратиться в "Главкраску". Для получения бумажной макулатуры — в "Главбумагу". Нужны были еще некоторые добавочные продукты в очень небольших количествах, химические и другие, и все это было рассыпано по разным "главкам".
   К первому я обратился к Ногину, по телефону изложив ему суть дела. Он сразу согласился и сказал мне, чтобы я послал моего инженера лично к нему с запиской и официальной просьбой на бланке, и все будет сделано. Разговор этот происходил в присутствии инженера. Я дал ему записку и он тотчас же поехал. Явился он ко мне только через четыре дня…
   — Ну, что, — спросил я его, — все устроено?
   — Какой там, — безнадежно махнув рукой, ответил он. — Ничего не устроено.
   И он поведал мне свою "льняную одиссею". Ногин принял его очень любезно и сразу же написал свою резолюцию на моей официальной просьбе "испол­нить", передал ее своему помощнику, которого тут же вызвал и на словах прибавил: "Сделайте это без задержек". Тот увел инженера к себе. Долго расспрашивал, в чем дело?.. Опять полное сочувствие и направление к следующему по нисходящей иepapxии ли­цу… Там та же история: длинные объяснения и полное note 295сочувствие … Но весь день прошел в этих хождениях по инстанциям.
   — Видите, товарищ, теперь поздно, — сказал ему последний сотрудник, до которого он дошел в этот день. — Приходите завтра.

   Но завтра пошли все те же мытарства, а кроме того потребовались какие то справки, но уже обратно по вос­ходящей лестнице иepapxии. Прошел еще день. На третий та же история. Наконец, мой инженер добрался до лица, заведовавшего тем сортом пряжи, который ему был нужен. Опять длинные расспросы, для чего? Подробные объяснения. Дополнительные вопросы. Такие же новые объяснения. Опять наведение дополнительных справок.
   Мой инженер выходит из себя.
   — Да вот же, товарищ, — говорит он, — ведь вы имеете все резолюции на требовании Наркомвнешторга… Чего же еще?.. Вот резолюция товарища Ногина "испол­нить", вот резолюции других сотрудников…
   На четвертый день он добрался, наконец, до последней инстанции. Те же вопросы, объяснения, возражения, дополнительные справки по восходящей и нисходя­щей… Наконец, этот последний сотрудник поднял вопрос, по какому праву Наркомвнешторг требует пря­жу? Мой инженер, уже вдребезги измученный, устало объясняет. Ссылается на разрешение Рыкова. Снежный ком снова катится к Ногину. Он занят, будет свободен через два часа. Через два часа Ногин резонно говорит: "Да ведь я же написал резолюцию "исполнить". Kакие же еще вопросы? Надо сделать — вот и все". Но последняя инстанция не согласна. По ее мнению нужно ткать ленты не той ширины, а в несколько раз шире, а потом в бобинах разрезать на ширину, требуемую ма­шиной… Мой инженер возражает ему на это, note 296что резанная лента, пройдя один раз через машину, будет замохряться и будет застревать в машине… Длинный спор. Мой инженер говорит с досадой: "Послушайте, товарищ, ведь все технические условия одобрены уже товарищем Соломоном".
   — Мне, товарищ, это не указ… У меня есть свое начальство… я должен справиться у него…
   Это был последний разговор, после которого ин­женер пришел ко мне с докладом… Я разозлился и тотчас же позвонил Ногину. Рассказал ему вкратце все перипетии.
   — Что за ….. (матерная брань). Ведь я же ясно сказал: "исполнить"… Подождите, Георгий Александрович. Я сейчас позову своего помощника и наскипидарю ему левый бок… Вы сами услышите. Жду и через несколько мгновений снова слышу ма­терную ругань — это Ногин "скипидарит" своего по­мощника. В конце концов он мне говорит: все сделано — я ему дал "импету"… Посылайте вашего инжене­ра"…
   Уверенный, что теперь уже все будет сделано, советую моему инженеру начать хлопоты в "Главкраске" и в "Главбумаге" одновременно… И в течение трех недель он скакал по всем этим инстанциям, бросаясь от одной к другой… Между тем я получил официальную на бланке "Главлен" бумагу за подписью (?!) Ногина же в ответ на мою бумагу, что моя просьба не подлежит удовлетворению…
   — Что это?! Виктор Павлович, смеетесь вы, что ли, надо мной? — говорю я ему по телефону. Передаю содержание бумаги.
   — Не может быть, — отвечает он тоном note 297искреннего удивления. — Вы уверены, что бумага подписана мною?
   — Да как же не уверен… Вот она передо мной лежит и ясно подписано «В. Ногин»…
   — Не может быть, — сопровождая свои слова ру­ганью, говорит Ногин. — Это значит, что они мне под­сунули… я и подписал… Эти св….чи просто не хотят, чтобы вы исполнили эту работу… Вот я их!!..
   Снова "скипидар", который я слышу в телефон­ную трубку, уверения, что теперь все в порядке, пусть мой инженер приезжает за пряжей… Снова те же мы­тарства… Одновременно длинная переписка с "Главбумагой", которой-де самой нужны запасы макулатуры, ука­занные моим инженером и пр. и пр. А между тем эта макулатура, сваленная на каком то дворе без призора, гниет под дождем… Такие же ответы от "Главкраски"… Около двух месяцев прошло, и я так ничего и не добился…
   Впрочем, нет, добился: через два месяца после начала "этого дела" мой инженер неожиданно по доносу "Главбумаги" был арестован по обвинению в намерении спекулировать с макулатурой… Пришлось хлопотать о вызволении его… Тем дело и кончилось.

XXII


   Зимою, если не ошибаюсь, в январе 1920 года меж­ду советской Россией и Эстонией начались мирные пере­говоры. Начал их Красин, передавший затем председательствование в советской делегации
   А. А. Иоффе. Кроме Иоффе, в делегацию входили Гуковский и Берзин. Мир был заключен, и немедленно же в Эстонию был назначен в качестве торгового агента Исидор note 298Эммануилович Гуковский, личность весьма "историческая". Это был старый партийный работник, оказавший, как говорили, во времена подполья много услуг революции. Всеобщий отзыв о нем был, как о человеке весьма честном. Он был близким другом нынешнего дик­татора Сталина, тянувшего его и стоявшего за него го­рой. Известно, что Сталин лично в денежном отношении честный человек. По его протекции Гуковский был одно время народным комиссаром финансов. Однако, вскоре его полная неспособность к этой от­ветственной роли стала ясна всем, и он был смещен. Затем его назначили членом коллегии Рабоче-крестьянской инспекции (т. е. Государственного контроля), во главе которой стоял Сталин, мало интересовавшийся этим делом и всецело ушедший в военное дело. Он все вре­мя находился при Троцком, не Бог весть, каком храбром "фельдмаршале", которого он, человек храбрый и мужественный, в сущности, и заменял и толкал, предоставляя ему все лавры и позы главнокомандующего.
   Мне пришлось впервые познакомиться с Гуковским именно в роли члена коллегии Рабоче-крестьянской инспекции. В этой роли он сразу выказал себя человеком лишенным широты ума, необходимой для государственного деятеля. Он выступил сторонником полного уничтожения таможни и пограничной стражи, как бесполезных в государственном аппарате.
   Он писал мне грозные и явно нелепые письма (очень длинные и сугубо полемические), в которых и проводил свою идею. Выше мне пришлось упомянуть, что оба эти учреждения, в виду блокады, когда им нечего было делать, были свернуты, и что второстепенный персонал был оставлен за штатом с тем, чтобы из оставшихся высококвалифицированных сотрудников, как базы, note 299можно было, в случае надобности, быстро развернуть эти учреждения в полную меру.
   А такая надобность, как и показало дальнейшее, должна была наступить при первом же мирном договоре и при первых же шагах на пути возобновления внешних торговых сношений. Кроме того, конечно, как и оказалось на деле, таможенный вопрос должен был играть известную роль при мирных переговорах.
   Но Гуковский, оперируя истинами вроде того, что при социалистически организованном хозяйстве "нет места ни деньгам, ни пошлинам, ни всяким другим пережиткам капиталистического строя", настаивал на упразднении и упомянутых учреждений. Я возражал, ссылаясь на приведенные выше вкратце аргумен­ты. Тем не менее, вопрос об упразднении таможни и пограничной стражи несколько раз становился на обсуждение Совнаркома, куда меня вызывали для защиты моей точки зрения. Но я все время вел политику обструкционную и не являлся на заседания. У меня осталось в памя­ти, что вопрос этот 14 раз ставился на повестку и к рассмотрению его ни разу не было приступлено "за неявкой товарища Соломона". Так это дело и дотянулось до начала мирных переговоров с Эстонией, когда, я думаю, даже и недальновидному Гуковскому стало ясно, что при необходимости вступать в сношения с капитали­стически организованными государствами, нельзя обой­тись без таможни и пограничной стражи.
   Итак, Гуковский был назначен полномочным представителем Наркомвнешторга в Эстонии, правда, под маской "Центросоюза", о чем я выше упомянул. Одновременно он нес и консульские обязанности и да­же функции посланника. Получив это назначение, Гуковский стал торопливо набирать штат, проведя его весь через непосредственное утверждение самого Ленина. Он note 300являлся ко мне, все время торопил с окончанием разных формальностей, и угрозы с именем Ленина не сходили с его уст. И в то же время на меня наседал и днем и ночью Чичерин, находящийся в состоянии перманентной истерики, возбуждаемой, по слухам, злоупотреблением алкоголя. В конце концов Гуковский уехал со своим штатом и с инструкциями, данными ему мною от Наркомвнешторга и Чичериным от Наркоминдела.
   И вскоре же после его отъезда из Москвы стали хо­дить, сперва шепотом передаваемые, слухи о его действиях в качестве нашего представителя в Эстонии. Ко мне поступали какие то, мягко выражаясь, договоры с поставщиками, в которых были точно и ясно формули­рованы все пункты, защищающие интересы поставщика и устанавливающие нашу ответственность перед ним в виде неустоек и пр. Наши же интересы вовсе не были защищены или защищены пунктами, столь неопределенно и неясно изложенными, что оставалось масса места для недоразумений, кривотолков… Мы писали Гуковскому возражения, делали указания на характер его договоров, но все было напрасно: на возражения и указания он не обращал ни малейшего внимания, просто не отвечал на них. И договоры составлялись все в том же виде. Ког­да же стали поступать и товары, то оказалось, что все это представляло собой какой то случайный сброд неотсортированных товаров в случайной (не заводской) упаковке, состряпанной кое-как… Но, повторяю, он был неуязвим и все, принимаемые против него меры, не давали результатов.
   Между тем стало известно с несомненной точно­стью, что Гуковский проводит время в кутежах, note 301пьянстве, оргиях, и что тем же занимается и его штат. До­ходили сведения и о том, что все там «берут»…
   Но Гуковский продолжал оставаться неуязвимым: все высшие постоянно получали от него "подарки" в виде разной провизии, духов, мыла, материи и пр. Но скандал его "работы" в Ревеле получил уже широкую известность и о ней писали и кричали газеты всего мира…
   Но он оставался неуязвим, на глазах всего мира шли кутежи, оргии, взяточничество…
   Окруженный шай­кой своих "поставщиков", он продолжал закупать и посылать нам всякую дрянь вместо товара, грабя и про­пивая народные деньги…
   Но возвращусь несколько назад.
   Когда я сидел в тюрьме в Берлине, я из газет узнал, что из советской России в Германию прибыл для участия в каком то съезде (если не ошибаюсь, "спартаковском") Карл Радек, переодетый немецким солдатом, возвращающимся из русского плена. Он был быстро опознан, арестован и заключен в "Моабит", и против него было возбуждено дело… Он си­дел долго в тюрьме, затем долго был интернирован в Берлине и лишь зимою 1919 года (кажется, это было в декабре), возвратился в Россию, увенчанный лаврами и встреченный овациями в Москве, где и получил назначение в Коминтерн (Кажется, то же назначение, которое он получил те­перь, после своего торжественного отречения от троцкистской ереси. — Автор.). С ним носились. Он был тогда в большом фаворе. Устраивались собрания, на ко­торых он, смешно коверкая русскую речь, читал док­лады, делал сообщения, и на которых публика его бур­но чествовала… Я был на первом собрании, устроенном в переполненном зале "Метрополя". Несмотря на свой note 302отвратительный русский язык, Радек говорил очень хо­рошо, т. е., умно. Но в его речи уже чувствовался неко­торый сдвиг с того твердокаменного большевизма, вечным апологетом которого, даже до глупости, он был раньше. При возникшем по поводу его речи обмене мнений выступил и находившийся в зале известный меньшевик Абрамович.
   Как известно, меньшевики свирепо преследовались в советской России. Те, которые еще почему-нибудь оставались, держали себя тише воды, ни­же травы, не смея публично выступать с какими бы то ни было программными речами. Я никогда не разделял меньшевицких положений, но лично я относился к ним терпимо, как и ко всяким другим убеждениям. И са­мо собою, я не был сторонником тех репрессий, которые применялись к ним ленинцами. И тем более я удивился и даже несколько болезненно сжался, когда сло­ва попросил Абрамович. Речь его была умна. Он при­дрался к одному из высказанных Радеком практических положений, которое в концепции с другими и соз­давало то впечатление сдвига, о котором я выше упомянул.
   — Я очень рад и приветствую от всей души, — говорил Абрамович, — то обстоятельство, что судьба толкнула Радека в сферу чисто практических вопросов, подойдя к которым он, как человек умный, не мог не сделать известных выводов. А эти выводы логически и привели его к отказу от некоторых наи­более абсурдных положений, которые он еще так не­давно защищал с пеной у рта…
   И далее, в очень умно построенной речи он, указав на то, что отказ от некоторой части ультрабольшевицких взглядов, представляет собою симптом то­го, что Радек становится на правильный путь в note 303понимании практических задач момента, заговорил о необхо­димости, отказавшись от политики уничтожения и разрушения всего, перейти к мирному строительству российской жизни…
   В числе присутствующих был и Троцкий, еще так недавно вкупе и влюбе с остальными меньшевика­ми разделявший взгляды Абрамовича и других. И вот, он пропустил удобный случай не выступать с возражениями своему бывшему товарищу по партии. Он вскочил и с экспрессией потребовал слова и, точно его тол­кало что то изнутри, начал возражать.
   Необходимо пом­нить, что Абрамович был из лагеря побежденных и преследуемых и потому, конечно, руки его были значительно связаны, он не мог свободно говорить и касать­ся программных вопросов. Но Троцкому чужды были соображения простой корректности и известного джентльменства. Ему нужно было блеснуть дешевенькими успехами красноречия. И он обрушился на Абрамовича, ста­вя вопросы, на которые меньшевик Абрамович не мог отвечать, не рискуя арестом… И, видя перед собой, связанного по рукам и ногам противника, уста которого были замкнуты, сознавая это, он упражнялся над ним своим крикливым красноречием. И закончил он свою речь словами:
   — Нет, напрасно вы и вам подобные стараетесь сбить рабочий класс с его верного и точного пути к свободе! Напрасно вы стараетесь заманить его в свои сети! Вам это не удастся, что бы вы ни делали! Мы бодрствуем и мы всеми мерами будем бороться с вашей растлевающей ум и душу пропагандой!.. Вам не удастся — победите не вы, а мы!..
   И он с резкой жестикуляцией под гром дружных аплодисментов сошел с трибуны.
   note 304Я привел этот эпизод, так как он до извест­ной степени характеризует мужество и храбрость советского "фельдмаршала"…
   Встретившись со мной на этом собрании, Радек, с которым я был сравнительно мало знаком, спросил меня, не соглашусь ли я возвратиться в Германию для переговоров о возобновлении торговых сношений, сказав, что после своего освобождения из "Моабита", он успел для этого подготовить почву и что на днях он снова повидается со мной.
   Но прошло два-три месяца, прежде чем он заехал ко мне. Пыхтя своей ужасной трубкой мне в ли­цо, он начал говорить на ту же тему. Он сказал, что, живя в Берлине, вел с влиятельными лицами разго­воры о возобновлении торговых дел, что германское правительство в принципе согласно и готово начать пе­реговоры, и что немцы выразили желание, чтобы именно я стоял во главе такой "мирной" делегации. Он-де уже говорил на эту тему с Лениным, который согласен. Далее он сообщил, что, кроме меня, в делегацию войдут, по его предположению, Воровский и Сокольников. Конечно, мне не особенно то улыбалась эта комбинация, и я сказал Радеку, что не думаю, чтобы в таком соста­ве, принимая во внимание отношение ко мне Воровского и его любовь к интригам, из этой делегации вышел толк. Но он заявил мне, что Воровский, находящийся в опале, будет счастлив получить эту командировку и будет вести себя тише воды, ниже травы.
   Словом в начале марта состоялось постановление Политбюро о моей командировке в Берлин, причем заместителем комиссара внешней торговли был назначен Шейнман, которому я и должен был как можно note 305скорее передать комиссариат, чтобы быть готовым не­медленно выехать к месту моего нового назначения.
   Однако, к этому времени тучи на политическом горизонте вообще стали рассеиваться, и вскоре правитель­ство Ллойд Джорджа изъявило согласие войти в перего­воры с СССР об установлении торговых сношений. По­литбюро назначило особую делегацию для поездки в Англию, во главе которой был поставлен Красин. И 25 марта эта делегация, состоявшая из значительного числа разного рода специалистов экспертов, выехала из Моск­вы в Финляндию, чтобы оттуда морем ехать через Швецию в Англию.
   Я сдал Наркомвнешторг Шейнману и, в ожидании момента моего отъезда, продолжал жить в помещении комиссариата.
   В это время в Германии разыгрался путч Каппа, что, естественно задержало мой отъезд на не­определенное время. Уезжая в Англию, Красин предложил мне занять его апартамент в "Метрополе", где я и поселился после его отъезда.
   И я стал ждать у моря погоды. Капповский путч был подавлен, но политическая ситуация резко изменилась в сторону неблагоприятную для возобновления тор­говых сношений, и отъезд нашей делегации был отложен на неопределенное время. Со сдачей комиссариата я остался без работы, неся лишь обязанности консуль­танта при комиссариате путей сообщения и председателя Штатной междуведомственной комиссии при том же комиссариате. Но эти занятия отнимали у меня очень мало времени и, в сущности, я ничего не делал.
   С моим уходом из Наркомвнешторга у меня оборвалась официальная связь с ним. Но бывшие со­трудники видались со мной и от них я узнал о том, как управлял ими Шейнман. Это был тяжелый note 306человек. Он решил, что я распустил комиссариат и стал его подтягивать своими мерами. Имя близкие связи с ВЧК, он стал широко пользоваться своим правом са­жать в тюрьмы этого учреждения сотрудников, которы­ми он почему-нибудь был недоволен. Много рассказывали мне о его жестокости. Мне врезался в память один из таких эпизодов.
   Он рьяно начал следить, лично следить за тем, чтобы сотрудники приходили на службу не опаздывая, и все начальники отделов должны были утром, ровно в девять часов, подавать ему листы с подписями сотруд­ников. И те, кто являлись хоть на пять минут позже, имели объяснение с самим Шейнманом. Он был груб со всеми подчиненными. Не обращал никакого внимания на то ужасное положение, в котором они находи­лись, на все переживаемые ими трудности на службе, по дороге и дома. Он требовал и никаких резонов не принимал во внимание. Кричал и угрожал.
   — Я вам не Соломон, — кричал он на дрожащих «буржуев», упрямо, как бык, уставясь глазами в землю, — миндальничать не стану. Не желаю слушать всяких жалких разговоров о ваших бедствиях… У меня живо попадете в ВЧК.
   И это были не пустые угрозы. Так, одна сотрудни­ца, имевшая на своих руках параличную мать, сама заболела. Жила она, как и все «буржуи», т. е., в холоде, голоде и темноте. По закону, заболевшие служащие должны были, в случае неявки по болезни, немедленно же официально уведомить начальство с препровождением медицинского свидетельства. Разумеется, это требование для того времени было неисполнимо: врачей не было, достать доктора было почти невозможно, уведомить на­чальство о болезни было не через кого… И вот эта note 307сотрудница, проболев три дня, явилась на службу, еще не поправившись, слабая и от болезни и от хронического голода… И у Шейнмана хватило жестокости, несмотря на робкое заступничество начальника отдела (должность рав­носильная прежнему директору департамента), посадить ее на две недели под арест…
   Но была одна высококомическая черта в политике Шейнмана. Он преследовал евреев. Так, когда одно­му начальнику отдела (тоже еврею) понадобился какой то новый служащий, и он представил Шейнману своего кандидата, тот не хотел его утвердить, заподозрив, что он еврей.
   — Я не желаю, — сказал он, по обыкновенно, мрачно глядя в землю, — чтобы у меня на службе бы­ли евреи…
   И это говорил Шейнман, которого звали Илья Ааронович… начальнику отдела, которого звали Натан Исаакович…
   И все трепетали перед ним и прозвали его "Угрюм Бурчуев"… И сотрудники, наиболее дельные, то­ропились уйти со службы Наркомвнешторга, переходя в другие ведомства.
   Между тем я сидел без дела. Вопрос о поездке в Германию все затягивался. Я постоянно справлялся у Крестинского, секретаря ЦК партии и Политбюро. Он мне отвечал, что они все ждут приглашения от германского правительства, напоминали ему, но ответа нет… Скажу кратко, что так этот вопрос и заморозился окон­чательно. Изнывая без дела, я стал приставать, с ножом к горлу, к Крестинскому, требуя себе работы, часто звоня ему по телефону и всегда получая от него ответ, что он "старается", но ничего пока предложить мне не может. Мне это наконец, надоело, и я однажды note 308явился к нему лично и тут впервые познакомился с этим сановником.
   — Я пришел с требованием работы, — сказал я ему.
   — Да, я все время думаю об этом, — отвечал он, — но дело это не такое простое… Ведь вы же не кто-нибудь, а бывший "зам", не может же Политбюро ткнуть вас куда попало…
   — Послушайте, Николай Николаевич, — возразил я, — по моему, вы играете со мною в какую то дипломатическую игру… Я знаю, что Политбюро дало назначение таким то и таким то товарищам, несмотря на то, что это было, так сказать, деградацией…
   — Да, но ведь указанные вами товарищи и были наз­начены на низшие должности в виде наказания за разные проступки… Вы же ничем не запятнали себя, и при таких условиях назначать вас на новую должность с понижением было бы несправедливо…
   — Право, бросьте вы эту дипломатию, Николай Ни­колаевич, — сказал я. — Я уже несколько раз по те­лефону говорил вам, что не гонюсь за высокими поста­ми. Назначьте меня хоть делопроизводителем, мне все равно, на всяком месте я буду работать…
   — Ну, это вы шутите, Георгий Александрович, — засмеялся он, словно я сказал какую то остроту. — Ведь вот что выдумали, из "замов" да в делопроиз­водители… нет, это невозможно… Имейте терпение, может быть, еще и в Германию вам ехать придется… Ведь окончательного ответа от германского правитель­ства еще нет… Я во всяком случае "пораскумекаю", ку­да бы вас назначить…
   — Чего там "пораскумекаю"… Вот уже два месяца я сижу без дела. — Ведь это же не продуктивно. Все note 309кричат, что людей мало, некому работать, а вы меня держи­те без работы…
   Снова уверения. И я ушел ни с чем. Тут я вспомнил, что Лежава в это время был председателем "Центросоюза", и я зашел к нему предложить ему свои услуги. Он принял меня, хотя и любезно, но с нескрываемым превосходством, и ответил, что у него нет надлежащей должности для меня.
   — Ведь знаете, Георгий Александрович, трудно найти вам приличный пост… Вы ведь бывший "зам"… нужно что-нибудь соответствующее….
   Кроме того, он сообщил мне с видом очень таинственным и важным, что он сам в данную мину­ту на отлете, так как у него, дескать, идут переговоры с Лениным о новом назначении…
   И действительно, вскоре Шейнман был уволен с поста Замнаркомвнешторга и на его место был назначен Лежава, который не уставая дежурил в приемной Ильича.
   И таким образом, он вступил на широкую дорогу бюрократической советской иерархии. И, конечно, он стал до неприличия важен, — речь его теперь бы­ла полна значительности, все чаще и чаще, кстати и не­кстати, он упоминал как бы небрежно: "…да, так мы решили с Ильичем", или: «вот так именно я и посоветовал сделать Ленину…"
   Смещенный с своего поста, Шейнман остался без нового назначения и очутился в положении такого же безработного, как и я… И время тянулось. И, хотя, кроме занятий в Наркомпути, не отнимавших у меня много времени, я, собственно, ничего не делал, я был занят по горло.
   Ибо, переехав вновь в "Метрополь", я вновь попал в цепкие лапы моего "друга", товарища Зленченко, и вновь надо мной засияла сакраментальная фраза note 310"на основании партийной дисциплины"… Начались снова председательствования в товарищеском суде, в заседаниях ячейки, в общих собраниях всех живущих в "Метрополе", — все то, что называется "партийной работой".
   Так дело и тянулось до начала июля, когда из Ан­глии спешно приехал Красин для выяснения некоторых вопросов в связи с переговорами о заключении торгового договора с Англией. Ллойд Джордж был настоль­ко заинтересован в этой поездке Красина, с которым у него установились очень хорошие личные отношения, что для ускорения проезда, предоставил в его распоряжение быстроходный английский миноносец, на котором Красин доехал до Ревеля.
   Я не буду касаться вопроса об англо-советских переговорах: о них в свое время много писалось в печати. Наши верхи были недовольны деятельностью Кра­сина в Англии, и недовольство это сводилось, главным образом, к тому, что он, находясь в Англии, мало обращал внимания на пропаганду идей мировой революции, что у него не было установлено почти никаких связей в этом направлении.
   Апостолы всемирного натравливания класса на класс, играя на этой струнке, старались возбудить против него самого Ленина, не считаясь с тем, что к этому времени в речах Ленина и во всех его выступлениях уже начали пробиваться те идеи, которые и легли в его политику в конце его жизни, первым этапом каковой и явилась система умиротворения, сокра­щенно называемая "нэпом" (т. е., "новая экономическая политика"). В сферах стали поговаривать о необходи­мости отозвания Красина, что он-де не на месте… Ленин боролся с этим течением и настаивал на необ­ходимости оставить Красина на его посту. Но разные note 311"дии минорес" (ldn-knigi, „dii minores“ -лат. - буквально младшие боги; люди, занимающие второстепенное общественное положение.) вели свою кампанию весьма энергично. И в конце концов, хотя Красин и остался в делегации, он был смещен с поста председателя ее, а на его место был назначен не кто иной, как печальной и позорной известности Каменев.
   Не могу не упомянуть, что Красин был глубоко уязвлен этими махинациями и, возвратившись от Лени­на, где он узнал о замене его Каменевым, он возму­щенно сообщил мне об этом. Сперва он заявил Ленину, что при таких условиях просит освободить его от переговоров.
   Но Ленин стал уговаривать его и, если не ошибаюсь, Политбюро, в виду решительного от­каза Красина, категорически потребовало, чтобы он под­чинился этому нелепому решению — торжествовала "партийная дисциплина", третирующая членов партии, как безвольных и бесправных рабов и нагло издевающаяся над элементарным чувством человеческого досто­инства…
   Красин должен был подчиниться. И Каменев поехал в Англию. Как известно — скажу здесь же кстати — он оказался настолько на высоте надежд и чаяний своих сторонников, развил в Англии столь энергичную и планомерную политику ставки вовлечения английского пролетариата в мировую революцию, что уже через два месяца, по требованию Ллойд Джорджа, дол­жен был экстренно уехать из пределов Англии.
   Несмотря на свое назначение в Англию, Красин остался народным комиссаром внешней торговли. Хотя его пребывание в Ревеле было очень кратковременно, он не мог не заметить того скандального безобразия, каковыми были и деятельность, и личное поведение Гуковского. А потому чуть не первыми его словами, обращенными ко мне, были предложение и просьба, чтобы я note 312согласился заместить Гуковского в Ревел. И тут же он рассказал мне кое-что о Гуковском, о чем я уже вы­ше упомянул. Но к этому он прибавил одну пикант­ную подробность, о которой я не знал:
   — Знаешь ли, я видал, брат, виды, — сказал он, — но там в Ревеле y нас такая марка, что форменным образом не отплюешься… Гуковский, дорвавшись до высокого поста и, между нами говоря, подкупая все верхи (кроме неподкупных Ленина и Рыкова, к которым он благоразумно и не суется) своими подарками, чувствуя себя неуязвимым, разошелся во всю… И все там дерут, от последней машинистки до самого Гуков­ского… Мне и в Лондоне все в глаза тычут Гуковским, не исключая и самого Ллойд Джорджа… Загранич­ная пресса полна описаний его похождений… Словом, это скандал, перманентный скандал… А здесь я уже узнал, как ЦК, — а уж там все его друзья - приятели, потому что всем "дадено" — сам сконфузился, начал одергивать его… Ничего не помогает — Гуковский закусил удила… Убедившись в том, что Гуковскому напле­вать на все замечания, на все дружеские "осаже", что с ним дружескими увещаниями ничего не сделаешь, ЦК прибег к педагогическим мерам: решил обратить его на путь истины и вернуть в лоно семейной жизни… Разыскали его жену и детей — у него их, кажется, трое-четверо — и, не предупредив его, командировали их всех к нему в Ревель… Ты представь себе наших "цекистов" в роли поборников семейного очага!… Ха-ха-ха… И вот в один прекрасный день весь этот "семей­ный очаг" и пожаловал к Гуковскому… Но, знаешь ли, и это не помогло, и все осталось по старому — и кутежи, и оргии, и певички…
   — Но говоря серьезно, — продолжал Красин note 313после минутного молчания, — дальше терпеть это безобразие, этот скандал невозможно… Увидясь с Гуковским в Ревеле и перелистав несколько его контрактов, я сра­зу ему сказал, что считаю его не на месте, как предста­вителя Наркомвнешторга и должен буду поднять вопрос о его замещении… Но он до того обнаглел, что нисколь­ко не смутившись, ответил мне: "Ну, это мы еще посмотрим, как вы меня уволите?… Я без борьбы не сдамся… Меня весь ЦК знает… Смотрите, Леонид Борисович, не сломайте сами на мне зубы, хе-хе-хе!" И он так противно, как Иудушка Головлев, засмеялся своим дрянным смешком… Одним словом, — закончил Красин, — я решил просить тебя заменить его…
   Мысль о большой работе и притом работе само­стоятельной, конечно, была для меня очень соблазнитель­на.. Но тут было много "но". Я не сомневался, что в виду таких тесных и широко оплачиваемых подарками (на счет казны, конечно) связей Гуковского с высшими, лицами наших центральных органов (т. е., ЦК партии и с состоящими при нем и обладающим беспредельными диктаторскими полномочиями Политбюро, руководящим, в сущности, всеми управлениями страны и Совнаркомом, в который входят те же лица), мое назначение встретит самое враждебное отношение и Политбюро про­сто не утвердит меня. А если и утвердит, то начнутся вслед затем новые интриги, подсиживания и тысячи всевозможных трений и радостей, на которые так умеют пускаться наши "честные революционеры товарищи"… Высказав подробно все эти соображения Красину, я в заключение сказал ему:
   — Вот по всему этому я и думаю, что я не кандидат, и что и для тебя, и для дела будет лучше остано­виться на другом, более эластичном кандидате…
   note 314— То есть, на ком именно? — спросил он, пере­бивая меня.
   — Ну, милый мой, мало ли таких людей, — ответил я. — Да вот, недалеко ходить, Лежава — чем же не кандидат?
   — Ну, нет, брат, этот номер не пройдет, — быстро возразил Красин. — Довольно с меня уже то­го, что мне навязали его, этого "или бац в морду", или "ручку пожалуйте" в мои "замы"… Чтобы я его пустил плавать в вольной воде — вот уж, ах оставьте!… Ни за что… Kроме подхалимства и, как следствие его, его вы­сокой наглости, ведь в нем ничего нет — это весь его актив… А по уму это подлинный «без пяти минут государственный человек»…
   Словом, Красин энергично наседал на меня, на­стаивая на своем, он уверял меня, что нажегшись на Гуковском, Политбюро, понимая, что оно и так уже село в калошу, проведя его кандидатуру, само чувствует себя достаточно сконфуженным и не будет возражать против меня…
   Таким образом, хотя и с тяжелым сердцем и зная, что Ревель будет для меня "осиным гнездом" (о, как я был прав!), я согласился. И Красин тотчас же при мне вызвал по телефону Чичерина. Того не было в комиссариате, подошел Карахан:
   — А, это вы, Лев Михайлович? — переспросил Красин. — А разве Георгия Васильевича нет?… Ну, так вот, я хотел ему сказать, что я не могу больше терпеть Гуковского в Ревеле и должен его заменить… Что?.. Ну, само собою, я и сам знаю, что это мое право… Но только я вас предупреждаю, что я сегодня же заявлю в Политбюро…
   note 315Карахан перебил его вопросом, сущность которого была ясна из ответа Красина:
   — Нет, благодарю вас, у меня уже есть свой кан­дидат… Это Георгий Александрович Соломон… Да, да, так и передайте Георгию Васильевичу… До свидания…
   К моему великому удивлению, в тот же вечер Красин позвонил мне по телефону, часов около 12-ти ночи, и сообщил, что Политбюро утвердило мою канди­датуру без всяких возражений.
   — Как? — воскликнул я от удивления. — Без всяких возражений?…
   — Без всяких, — ответил он. — Вот слушай, я читаю тебе его резолюцию: "По представлению товари­ща Красина, освободить товарища Гуковского от долж­ности полномочного представителя Наркомвнешторга в Эстонии и назначить взамен его на эту должность това­рища Соломона…"


ХХIII.


   Итак я согласился принять это назначение. Но, зная, что все дела Гуковского запутаны, что мне там придет­ся иметь дело с его штатом, который, по рассказам всех, и Красина в том числе, представлял собою не что иное, как хорошо спаянную шайку, члены которой связаны круговой порукой, я имел полное основание счи­тать, как я это и сказал Красину, что попаду в Реве­ле в настоящее осиное гнездо. Поэтому я оговорил мое согласие одним существенно важным условием: что я приму дела от Гуковского лишь после ревизии, которую произведут в его делах, а главное, в отчет­ности, ревизоры Рабоче-крестьянской инспекции. Кра­син вполне согласился со мной и официально, как на­родный комиссар Внешней торговли, написал note 316соответствующее требование в это учреждение.