Климат и А. П. Паршев как жертвы аборта

Климат и А. П. Паршев как жертвы аборта

Климат и А. П. Паршев как жертвы аборта

   Книга «Почему Россия не Америка» вышла в 2001 г. и попала точно в яблочко общественных ожиданий. 52 недели в списке бестселлеров. Ее охотно раскупали в киосках Госдумы и Администрации президента, явные и тайные (второе чаще, и это тоже примета постсоветской культуры, где плагиат — норма) паршевские цитаты то и дело проскакивают в выступлениях народных депутатов и прочих начальников. Он признан экономическим гуру движения «Наши». Служит знаменем патриотической политэкономии. В общем, успех полный и безоговорочный.
   А на самом деле человеческая трагедия. Незаурядная личность, способная самостоятельно мыслить и ясно формулировать, пытается найти щадящее, с точки зрения советского патриотизма, объяснение провалу социалистической экономики и ее систематическому отставанию. Чем наглядней и конкретней он это делает, тем очевиднее его рассуждения противоречат либо догме, либо реальности. Чем яростней он защищает сталинскую модель общественной жизни и экономики, тем больше дыр в ней обнажает. Потому что сам — воплощенная советская дыра. Что, конечно, не вина его, а беда. Общая для миллионов мыслящих сограждан. Духовная драма переходного периода. О ней, отталкиваясь от замечательных текстов А.П. Паршева, я и попытаюсь высказаться.

Климат и А. П. Паршев как жертвы аборта

   Ничего личного: речь о социокультурном аборте, которому страна подвергалась в течение трех поколений. Тема не новая; мы все его жертвы. Только по-разному к этому относимся.
   Изъяны нежного возраста человек может со временем компенсировать. А может усугубить, если ему втемяшется, что родовая травма — признак его уникальной идентичности и предмет гордости.
   А.П. Паршев, популярный аналитик, далеко продвинулся по второму пути. Как никому другому, ему удалось собрать фобии, мифы и предрассудки советского человека и выпукло представить картину мира, какой она видится травмированному сознанию. Это большая удача и прямой научный подвиг. Как бывает с темпераментными натурами, он ставил перед собой одну задачу (объяснить, почему мы такие бедные, если мы такие великие), а решил совершенно другую — создал энциклопедию постсоветского самообольщения. Именно с этой точки зрения его тексты будут изучать благодарные потомки.
   Книга «Почему Россия не Америка» вышла в 2001 г. и попала точно в яблочко общественных ожиданий. 52 недели в списке бестселлеров. Ее охотно раскупали в киосках Госдумы и Администрации президента, явные и тайные (второе чаще, и это тоже примета постсоветской культуры, где плагиат — норма) паршевские цитаты то и дело проскакивают в выступлениях народных депутатов и прочих начальников. Он признан экономическим гуру движения «Наши». Служит знаменем патриотической политэкономии. В общем, успех полный и безоговорочный.
   А на самом деле человеческая трагедия. Незаурядная личность, способная самостоятельно мыслить и ясно формулировать, пытается найти щадящее, с точки зрения советского патриотизма, объяснение провалу социалистической экономики и ее систематическому отставанию. Чем наглядней и конкретней он это делает, тем очевиднее его рассуждения противоречат либо догме, либо реальности. Чем яростней он защищает сталинскую модель общественной жизни и экономики, тем больше дыр в ней обнажает. Потому что сам — воплощенная советская дыра. Что, конечно, не вина его, а беда. Общая для миллионов мыслящих сограждан. Духовная драма переходного периода. О ней, отталкиваясь от замечательных текстов А.П. Паршева, я и попытаюсь высказаться в серии специальных сюжетов. Кажется, оно того стоит.

Паршев и климат

   Все беды советской действительности наш герой объясняет двумя причинами. Во-первых, у нас холодный климат, который ложится дополнительным налогом на экономику. Во-вторых, у нас обширные пространства, что подразумевает большие транспортные издержки и затраты на инфраструктуру.
   И то, и другое истинная правда. Климат тяжелый, а дороги длинные и отвратительные. Однако в КГБ, где учили будущего полковника пограничных войск А.П. Паршева, любят повторять, что переоценка опасности является такой же ошибкой, как и недооценка. Сама по себе констатация тягот русского климата — не заслуга.
   Заслугой был бы аккуратный расчет веса хомута, который климат навешивает нам на шею. Кстати, единожды упомянув транспортный фактор, автор сразу отодвигает его в сторону и более не возвращается. А зря, потому что с точки зрения современной экономической географии дефицит транспортной связности для России куда обременительней, чем суровый климат. Впрочем, в таком подходе есть свой резон. Чисто советский. С целью доказательства сталинского величия уж точно не стоит лезть в анализ транспортных сетей: и скучно, и грустно, и специалисты уши надерут в минуту душевной невзгоды. Благо, в отечественной науке по этой теме есть неплохой задел, включая длинный список претензий к транспортным решениям той славной поры. Начиная от «мертвой дороги» Салехард-Дудинка и кончая так, слава богу, и не построенным Главным Туркменским каналом (не путать с действующим Каракумским). Тут бог вождя крайне своевременно прибрал, а то имели бы мы великий водный путь через Каракумы от низовий Аму-Дарьи к Красноводску. При отсутствии воды для его заполнения. Потому что вода Аму-Дарьи уже к началу семидесятых годов разошлась на орошение хлопковых плантаций.
   Немало трогательного можно было бы рассказать и про БАМ. Но это отдельная сага. Поэтому с транспортом А.П. Паршев решил не заморачиваться. А вот с климатом, оказывается, есть где развернуться добру молодцу.


   Опьяненный открывшимися просторами, А.П. Паршев губительную роль русских морозов описывает в сугубо метафорическом ключе, прикидывая, насколько дороже обходится строительство фундамента при нашей глубине сезонного промерзания и походя поливая бездельников-американцев за привычку жить в дешевых домах из картона. Чем, конечно, зарабатывает лишнюю толику читательских симпатий: Америка — параша, победа будет наша.
   Другим доводом в пользу авторской теории служат его личные впечатления от отдыха в Крыму, где от жары ему совсем не хотелось кушать. А на севере хотелось. То есть прокормить рабочую единицу в суровых российских условиях стоит дороже, чем в крымских, итальянских или, скажем, марокканских. Отсюда следуют смелые обобщения о принципиальной неконкурентоспособности отечественной промышленности и многое прочее, вплоть до благотворности изоляционизма и пользы принудительного труда. Весомости добавляет наблюдение автора о том, что блок НАТО занимает «плюсовое» температурное пространство, тогда как «предел распространения русского народа» совпадает с январской изотермой -6 градусов. И это тоже почти правда. Потому что правильно подмеченная Паршевым связь куда сложнее, чем ему представляется. Главное, ее характер быстро меняется со временем. Чему мы с вами прямые свидетели: с момента выхода книги граница НАТО заметно продвинулась на восток, наплевав на изотерму. Увы: климат климатом, а есть и гораздо более значимые факторы.
   Вот бы и определить поточнее — какие?
   Однако семьдесят лет нормальное научное обсуждение влияния климата на экономику и социальную жизнь в СССР было под строгим запретом. Академик К.К. Марков, корифей отечественной географии, говорил (но, конечно, не писал), что «нас замордовали географическим детерминизмом». «Детерминизмом», «географизмом», «вульгарным материализмом» и «метафизическим эмпиризмом» в сталинскую эпоху именовались попытки сделать ровно то, что во времена гласности легко творит правоверный сталинист Паршев: объяснить социально-экономические проблемы особенностями природной среды.
   Об этом стоит сказать подробнее, потому что здесь просвечивает фундаментальное противоречие советского мышления. На уровне высокой теории в мире не было таких крепостей, которые советский народ под руководством ленинской партии… и т. п. А на уровне презренной практики тов. Сталин тоже был не прочь свалить свои промахи на объективные природные трудности. Если, конечно, не удавалось эти промахи вообще замолчать.
   Примером та самая «мертвая дорога» на нестабильных многолетнемерзлых грунтах Заполярья. Специалисты понимали, что авантюра, но помалкивали в тряпочку. Дабы не оказаться с киркой среди первопроходцев. Когда же мерзлота и тяготы экстремального строительства все-таки оказались сильней, про дорогу дружно забыли — по тем же самым причинам. Советская власть двинулась далее от победы к победе, оставив косточки зэков-первопроходцев безвестно гнить рядом с брошенными рельсами.
   Первая задача постсоветского патриота этих шитых белыми нитками хитростей не замечать. Он ее ревностно выполняет. Но одновременно — опять же из патриотических соображений — затевает разговор о мерзком характере русского климата. Отчего нитки только сильней бросаются в глаза.
   В апрельском докладе 1929 г. «О правом уклоне в ВКП(б)» т. Сталин отмечает, что после 1927 г. кулак перестал «давать хлеб в порядке самотека». И уверенно объясняет это классовым усилением кулака после «ряда урожайных годов» (странным образом совпавших с эпохой НЭПа). Забыв, правда, упомянуть, что сам же ввел фиксированные закупочные цены и запретил свободную продажу хлеба. То есть пресек рыночный «самотек» и «смешные надежды на то, что можно взять хлеб у кулака добровольно». А через год получил «…падение посевных площадей зерновых культур… Объясняется это падение не деградацией зернового хозяйства, как болтали об этом невежды из правых оппортунистов, а гибелью озимых посевов в размере 7 700 тыс. га (20 % озимых посевов по СССР…». Это уже цитата из сталинского Отчета ЦК шестнадцатому Съезду ВКП(б) в июне-июле 1930 г.
   Вот и пойми его. Атака на кулака аргументируется чисто классовыми резонами («или они, или мы»), а полученное после нее снижение посевов на 20 % и падение доли товарного зерна до 37 % от уровня 1913 г. — уже сугубо климатическими. Диалектика!


   Вот тут бы и взвесить диалектически — что важней. Но после печального опыта правых оппортунистов Рыкова и Бухарина как-то не нашлось желающих. В результате климатические неурядицы растянулись еще на четыре кромешных года и унесли то ли пять, то ли десять миллионов крестьянских жизней: точно никто не знает. Иные фальсификаторы истории сегодня называют это климатическое явление «голодомором». А Черчилль, тот вообще дошел до того, что, напившись грузинского вина у гостеприимного хозяина в Москве осенью 1942 г., прямо спросил про социальную цену коллективизации. Сталин — пишет британский премьер — поднял руки с растопыренными пальцами: «Десять миллионов… Это было ужасно. Но абсолютно необходимо».
   То есть знал и настоящее число, и настоящую причину.
   А климат — это так. Для пролетариата.

Паршев и климат-2



   Досоветская Россия была главным экспортером зерна в мире. Сибирские хлебопромышленники лоббировали строительство ледокола «Ермак», чтобы под зиму через устье Оби вывозить алтайский хлеб в Лондон и Амстердам. А волжские и южнорусские хлебопромышленники ставили им палки в колеса, утверждая, что ледокольные проекты — бред, и нечего сибирякам со своей пшеницей в Европе делать. Обычный капиталистический бардак с борьбой за рынки сбыта, скандальной конкуренцией и кризисами перепроизводства. Отвратительный строй. Но одного у него не отнимешь: с климатом умел договариваться. Хлеба было много и производство его быстро росло. О чем на рубеже веков убедительно писал подающий большие надежды политэконом В.И. Ульянов в толковой работе «Развитие капитализма в России». Ее, впрочем, Паршев тоже не читал. Иначе не говорил бы, что Россия всегда отставала и обречена отставать от Запада.


   Возвращаясь к транспортным сетям, В.И. Ульянов сообщает, что русская железнодорожная сеть за 25 лет с 1865 по 1890 г. выросла с 3819 км до 29 063 км, то есть в 7 раз. Тогда как у Англии соответствующий шаг был короче (шестикратный рост с 4082 до 26 819 км) и протяженнее по времени — тридцать лет с 1845 до 1875 г. Немцы, правда, строили дороги быстрее и России, и Англии. Однако вскоре Россия резко прибавила и к 1904 г. поднялась с 29 063 до 63 229 км — со средним темпом строительства в 2,5 тыс. км в год. Суровые зимы как-то не мешали.
   А вот как только большевики взяли власть и В.И. Ульянов вместо экономического анализа занялся наведением социальной справедливости и внедрением планового хозяйства, так русский климат, бессмысленный и беспощадный, пошел вразнос. В итоге дошло до того, что СССР ежегодно закупал около 40 млн тонн зерна в Канаде. Что же касается железнодорожного строительства, т. Сталин на том же шестнадцатом Съезде в 1930 г. с торжеством говорит о приросте сети с 76 тыс. км до 80 тыс. за 2,5 года. В пересчете на темпы — 1,6 тыс. км в год. Лучше, в чем России 70-х, но значительно хуже, чем в России 90-х годов XIX века.
   Понятно, что сам Вождь таких пересчетов не делал. Да и другим делать не позволял.
   А как только кончилась советская власть и возродился унижающий трудового человека капиталистический беспредел, климатические условия опять помягчели. В ельцинско-путинской России откуда-то снова взялись ежегодные 5-10 млн тонн зерна на экспорт.
   Не климат, а черт знает что. Смеется бедному Паршеву прямо в лицо.
   Хуже того. Заставляет задуматься, не были ли общеизвестные успехи советской власти, которые так греют душу постсоветским патриотам, столь же виртуальными, как их борьба с климатом?
   В самом деле, любой советский человек знал, что наша экономика развивается планомерно и без кризисов. Ну разве это кризис, когда с голоду умирают несколько миллионов крестьян? Пустяк. Особенно если о нем никто не знает. Вот в США — там действительно кризис. И как хорошо мы все о нем знали. Страшно вспомнить, на рубеже 30-х годов там каждый пятый (!) ребенок (!) недоедал (!) «Ложился спать голодным» — как признавались продажные буржуазные ученые.
   А у нас — нет, не признавались. Да и кому было признаваться.
   Может, в этом и есть главный секрет бескризисного советского развития?


   Действительно, если б тов. Паршев задумал (про «опубликовал» и разговора нет) свою замечательную книгу в достославные сталинские времена, то автоматически попал бы в компанию «антинаучных, типично эксплуататорских, колонизаторских горе-теоретиков». Которые клевещут ради «…маскировки хищнической природы империализма и отрицания того, что причиной крайней экономической и культурной отсталости народов… является не климат, а империалистическое ограбление их капиталистическими странами-метрополиями… При последовательном применении методологического принципа географической обусловленности общественного развития сторонники этого направления неизбежно должны притти к фатализму, т. е. признанию предопределенности общественной жизни географическими условиями» (И.И. Иванов-Омский, «Исторический материализм о роли географической среды в развитии общества», Госполитиздат, 1950, стр. 22–23).
   То есть наука на десятилетия была лишена возможности нащупать более или менее адекватный механизм оценки действительной роли этого самого климата. Не говоря уж про оценку роли партийных решений.
   Такие мыслители, как И.И. Иванов-Омский, заранее знали: там, где партия — там победа. Этого было достаточно. А вот в Америке, где трудовой народ еще не взял власть в свои руки, полная катастрофа. «Каждый пятый житель страдает сифилисом… за последние полвека количество больных в американских психиатрических больницах возросло в пять раз… 80 процентов американских семей не в состоянии оплачивать расходы, связанные с лечением серьезного заболевания».
   Америке давно пора бы сгнить от сифилиса, и из своего сумасшедшего дома с завистью смотреть вслед самой могучей и самой справедливой советской державе. Но тут как на грех вспоминается, что аккурат в 50-е годы Америка переживала «бэби-бум», бум автомобильного и частного жилищного строительства. Послевоенный бум американской семьи, когда молодые американские мужчины вернулись домой, встретились с заждавшимися молодыми американскими женщинами и на радостях наплодили кучу детишек. Которые, вместо того, чтобы заболеть сифилисом, выросли и стали «человеческим капиталом», обеспечившим прорыв США через 30–40 лет.
   А в СССР в 1946-47 годах опять был голод. И, опять назло Паршеву, не на севере, а на самом южном юге: на Украине и в Молдавии. Потому что зерно изымали и отправляли на поддержку братских коммунистических режимов Восточной Европы. А людей заставляли работать за хлебные карточки. По которым хлеба часто не было.
   Отец моего хорошего друга из Ростова рассказывал, как его брата отдали в детский дом, потому что семья не могла прокормить двоих. Он ходил брата проведать — один раз. Брат был смертельно худ и от голода безумен — ловил мух и жадно ел. Через две недели ходить стало не к кому. У отца не было претензий к власти. Война же. Было непонимание: почему людям не разрешали взять хотя бы по три-пять соток земли, чтобы прокормиться? Уж родители бы все жилы из себя вытянули, но детей сохранили. Но нет! Нельзя. Все что выращено — государству. Если живешь в городе — весь день на заводе, не отвлекаясь на личные дела. Государству трудно — и тебе трудно. Если государство не может дать достаточно корма — умирай, но на рабочем месте. Вести антиобщественный паразитический образ жизни, зарабатывая на стороне, не смей: тюрьма.
   Об этом в России очень мало написано. А если что-то и мелькнет — как, например, в сводках МГБ из Молдавии и Украины, опубликованных в мемуарах Хрущева — то мы закроем глаза. Такое было время. Такая была страна. Такой был суровый климат. Можно даже сказать — бесчеловечный…. Ну что вы все клевещете и клевещете. Самим-то не надоело?
   Хорошо, не будем о прошлом. Будем о современности. О Паршеве. Воспитанный в изолированном от клеветы чекистском инкубаторе и по этой причине не знающий, как оценивать экономическую роль климата (это не его вина: должны были сделать предшественники, но не смогли), современный пограничник Паршев выглянул в форточку и обнаружил, что в Америке дела лучше нашего. Что ж, и на том спасибо. От имени реальности и науки. Тов. И.И. Иванов-Омский никогда бы не позволил себе такого провокационного клеветнического измышления.
   Ну, правда, у нас природная среда не сахар. Но кто сказал, что в гористой Японии, целиком входящей в зону высокой сейсмической опасности, с острым дефицитом равнин, пригодных для строительства, недостатком пресной воды и отсутствием природных ископаемых, «налог» природных условий легче нашего? А ведь японцы как-то ухитряются на площади, меньшей, чем одна родная А.П. Паршеву Архангельская область (411 тыс. кв. км без архипелага Новая Земля у Паршева, 378 тыс. кв. км у японцев) содержать население, сопоставимое с общероссийским (142 млн у нас, 127 млн у них). И даже производить там в четыре раза больший ВВП (около 1 триллиона долларов у нас, более 4 триллионов у них).
   О влиянии природной среды на экономику и общественную жизнь Евразии писал еще Мотескье в XVIII веке, Бокль в середине XIX, Хантингтон в середине XX. И многие, многие другие неглупые люди. В том числе русские. Но в основном до революции. Или в эмиграции. К. Бэр, А. Щапов, С. Соловьев, Л.Берг, Л. Мечников, В. Ключевский, П.Савицкий…
   Савицкий, кстати, одновременно был и одним из основателей модного ныне среди патриотов евразийства. К сожалению, идея тоже не сильно свежая, более 80 лет от роду. И, развивалась она, конечно, не в СССР, а в Западной Европе, куда от прелестей большевизма бежали, наряду с Савицким, будущие идеологи евразийства Н. Трубецкой и Д. Святополк-Мирский. Помните, еще у А. Блока: «Панмонголизм — хоть имя дико, но мне оно ласкает слух…» Это корни евразийства, впоследствии вытоптанные большевиками. Когда после пятнадцати лет зарубежных штудий гео-социолог Святополк-Мирский решился-таки откликнуться на зов Родины и вернулся в СССР, дабы на деле послужить величию новой Евразии, то угадал как раз под раздачу 1937 года. Служба его вышла очень короткой. Расстреляли патриотического князя — и весь евразийский сказ.
   Оставшиеся в эмиграции коллеги, к тому же неоднократно «разведенные» агентами НКВД (любимый народом телефильм «операция «Трест» сделан по мотивам той мутной истории), как-то охладели к панмонголизму и прочим скифским прелестям.
   Тридцать лет евразийский папаша с усами неторопливо и вдумчиво делал России аборт, телами ее самых одаренных детей устилая себе дорогу к беспредельной власти. На фоне этой пустоты через 60 лет явились мы. Умные — сил нет. И впереди, на лихом коне наш замечательный А.П. Паршев. Наравне с неоевразийцами вроде Александра Дугина. Это хорошо, потому что означает, что в русском народе не полностью еще истреблен интерес к поиску ответов на трудные вопросы. Это плохо, потому что качество ответов до боли совковое. А на какое еще качество мы вправе рассчитывать после всего, что вытерпели?
   Тем временем на Западе чем ближе к современности, тем конкретнее становились оценки природных факторов, включая попытки сравнительных расчетов экономической значимости климата. О них советский пограничник, жизнерадостное дитя эпохи, даже не догадывается. Если б догадывался, его текст был бы на порядок содержательней. И на порядок сдержанней.
   Однако гордый евразиец Паршев прямо пишет, что до всего дошел своим умом. На основе личного опыта охраны государственной границы. Это правда: самородок, лишенный базового образования, навыков работы с научной литературой и уважения к предшественникам. Молодец, изобрел-таки русский велосипед. С опозданием на сто лет, но зато наш, самобытный. О трех колесах и перемещается задом наперед. Как и положено раку на безрыбье.
   Это тоже элемент диагноза.
   Критика простодушных паршевских объяснений советских экономических провалов наглядно представлена в работе И.Ю. Смирнова «А чем Россия не Нигерия» (М.: Фонд «Либеральная миссия», 2006 г., 308 с.), к которой мы и адресуем заинтересованного читателя.
   Наша же тема другая: Андрей Паршев как зеркало постсовковой эволюции. Черт с ним, с климатом. Здесь дела поглубже и поважней. Его книга феерически смешна и феерически трагична. Как весь наш любимый и единственный постсовок.
   Подробнее — в следующих разделах.

Паршев и железная дорога



   На Съезде железнодорожников, помимо очередного преемника, страна получила ценное указание, как жить дальше. «Говоря прямо, — объяснил президент Путин, — стране необходим новый импульс развития железнодорожной отрасли, сопоставимый со стремительным развитием российских железных дорог на рубеже XIX–XX веков, но, конечно, на современной технологической базе».
   Да кто бы спорил — конечно, необходим. Президент строго держится курса нашего главного державника, А.П. Паршева. Тот, если помните, объясняет экономическое отставание России не только плохим климатом, но и отвратительными дорогами, которые на фоне обширных пространств увеличивают издержки. Насчет дорог Паршев и Путин правы — на уровне констатации. Однако констатировать горазды были и Пушкин («если и будут у нас приличные дороги, то лет через 500»), и Гоголь («у России две беды — дураки и дороги»).
   Но с чего это президент предлагает взять за образец не блистательные результаты СССР эпохи индустриализации, а рубеж прошлого и позапрошлого веков? Может, референты напутали?
   Здесь от российской проблемы № 2 в гоголевском рейтинге (дороги) мы тихонько переходим к проблеме № 1 (дураки). Их самоотверженная деятельность во имя процветания Родины условно делится на две составляющие. Дураки высшего порядка (кухарки, пришедшие к власти) принимают политические решения, разрушающие основы экономики и инфраструктуру развития. Дураки низшего порядка им рукоплещут, ибо убеждены, что это делается ради укрепления Державы, построения Коммунизма и торжества Справедливости.
   Применительно к опыту железнодорожного строительства дело выглядит так. Верховные дураки с детства учат низовых, что благодаря руководству т. Сталина и ленинской Партии советский народ достиг немыслимых высот. В частности, по сравнению с 1913 годом к последним годам жизни Вождя протяженность железнодорожных путей СССР выросла вдвое. Низовые, понятное дело, верят. Такие правила.
   Только вот Путин как-то неловко высказался.


   Отдавая дань уважения бдительности низовых и верховных дураков, пользоваться будем исключительно советскими официальными источниками. В справочнике «СССР в цифрах» за 1957 г. указано, что эксплуатационная длина железных дорог в 1913 году составляла 58,5 тыс. км, а в 1956 году уже 120,7 тыс. км. Действительно, прирост более чем вдвое за 40 с небольшим лет.
   Теперь обратимся к основополагающему труду В.И. Ульянова (Ильина, Ленина) «Развитие капитализма в России» (1908). Он там с партийной прямотой указывает, что за 25 лет с 1865 по 1890 г. железнодорожная сеть России выросла в 7 раз. Круче, чем в Англии, где соответствующий рывок занял 30 лет и обеспечил лишь шестикратный прирост. Правда, хуже, чем в Германии. Но, в любом случае, царская Россия очевидным образом входила в число мировых лидеров по темпам развития транспортной инфраструктуры.
   С 1865 по 1875 г. российский капитализм строит железные дороги со средней скоростью 1,5 тыс. км в год. Потом рецессия 1878-82 гг., но вскоре экономика восстанавливается и ускоряется. С 1893 г. Россия вводит в среднем уже по 2,5 тыс. км путей в год; на рубеже веков среднегодовой прирост приближается к 3 тыс. км. Параллельно растет объем грузоперевозок, показатели торговли, промышленное производство, урбанизация и т. д. В.И. Ульянов в простоте душевной отмечает «истинно американские» темпы развития русского капитализма. Суровый климат, который, по мнению А.П. Паршева, жерновом висит у нас на шее, как-то не мешает.
   Потом у нас настал советский строй. А в США — не настал. Поэтому рельсы там продолжали класть очень быстро, но лишь до тех пор, пока не выяснилось, что автомобильный большегрузный транспорт в принципе удобней и эффективней. После чего в Америке произошла революция автобанов.
   А у нас не произошла. Зато произошла революция социальная! До нее дорожное строительство шло на основе акционерных капиталов или концессий — то есть в расчете на частный интерес. После нее это безобразие был прекращено и рельсы перешли под контроль трудящихся. И сразу в России резко ухудшился климат. Во всяком случае, об этом косвенно свидетельствует глубокий облом в дорожном строительстве протяженностью в три поколения.
   Народная власть, понятно, ни на секунду не упускала из-под контроля вопрос железнодорожного транспорта. Сначала им командовал Троцкий (большой любитель проводить показательные расстрелы у штабного вагона), потом Дзержинский (тоже не дурак пострелять). Но все как-то не складывалось. Наконец за дело взялся лично И.В. Сталин. 19 сентября 1931 г. он пишет Л.М. Кагановичу: «Самым важным вопросом ближайших месяцев считаю транспорт, прежде всего — желдортранспорт… Пока в транспорте сидит шайка самовлюбленных и самодовольных бюрократов типа Рухимовича, по-меньшевистски издевающихся над постановлениями ЦК и сеющих кругом разлагающий скептицизм, постановления ЦК будут класть под сукно. Надо эту шайку разгромить, чтобы спасти железнодорожный транспорт».
   Вот это правильно! Главное — не допустить распространения разлагающего скептицизма. Под этим термином Сталин понимает правдивую информацию о провалах свой политики. В чем-чем, а в борьбе с разлагающим скептицизмом ему равных не было. Поэтому народу дышалось легко и дружно. В идеологическом смысле. А как на самом деле было с транспортом? Да кому это важно, в конце концов.
   К сожалению, со временем выясняется, что все-таки важно. И даже очень. Причем всем.
   Можете не сомневаться, самовлюбленные транспортные бюрократы были расстреляны (уже в который раз!) и заменены надежными людьми из ЧК (на это раз в лице ТОГПУ — транспортного отдела ГПУ). Как, впрочем, и в иных отраслях. Общая концепция руководства была подтверждена еще в августе-сентябре 1930 г. в цикле писем И.В. Сталина В.М. Молотову из Сочи, где вождь поправлял здоровье: «Обязательно расстрелять десятка два-три вредителей…, в том числе десяток кассиров… Кондратьева, Громана и пару-другую мерзавцев нужно обязательно расстрелять… Нужно обязательно расстрелять всю группу вредителей по мясопродукту, опубликовав об этом в печати… Придется, по-моему, обновить верхушку Госбанка и Наркомфина за счет ОГПУ и РКИ после того, как эти последние органы проведут там проверочно-мордобойную работу… Надо бы все показания вредителей по рыбе, консервам и овощам опубликовать немедля… а через неделю дать извещение от ОГПУ, что все эти мерзавцы расстреляны…»
   Ну и т. д. и т. п. Даже на отдыхе человек всей душой болеет за дело. Что ни письмо, то вскрытое гнездо вредителей.
   Мерзавец Кондратьев, кстати — тот самый прославленный русский экономист, открывший «циклы Кондратьева». Они и сегодня используются мировой наукой для объяснения неравномерностей в территориальном развитии хозяйства.
   Но мы отвлеклись. Пусть Кондратьеву, Громану, Боголепову, Сокольникову, Чаянову, Рухимовичу и миллионам других вредителей земля будет пухом, но что у нас с «желдортранспортом»? Да не густо. Среднегодовой прирост сети с 1913 по 1956 г. — 1,4 тыс. км. То есть благодаря революции, коллективизации, индустриализации, мобилизации, идеологизации, концентрации и централизации «желдортранспорт» под личным контролем Вождя в двадцатом веке успешно съехал на темпы времен отмены крепостного права (1865-75 гг.) Само собой, за славные советские годы мы необратимо отстали как от европейских, так и от американских конкурентов.
   Виною всему, понятно, климат. Не Сталин же!
   Возможно, вас интересуют отдельно лучшие годы индустриализации, чтобы убрать из расчета деструктивное время Великой Отечественной войны? Извольте. С 1928 (76,9 тыс. км) по 1940 г. (106,1 тыс. км) средней темп ж/д строительства составляет 2,4 тыс. км в год. Хуже, чем 40 лет назад, в конце девятнадцатого века.
   Или, может, хотите цифры периода «быстрого послевоенного восстановления народного хозяйства»? Пожалуйста: с 1945 (112,9 тыс. км) по 1956 г. (120,7 тыс. км) сеть прирастала со средней скоростью 0,7 тыс. км в год. Примерно вдвое медленнее, чем в счастливое десятилетие после отмены крепостного права.
   Продолжить или хватит? За 20 лет с 1970 по 1990 год в Российской федерации прирост сети составил 24 тыс. км — по 1,2 тыс. в год. Это включая БАМ. Оставляем за скобками досужие соображения о прогрессе технологий, который, вообще говоря, должен был бы за сто лет обеспечить некоторое ускорение ввода.
   Какое там ускорение. Если бы сталинский СССР мог удержать темпы железнодорожного строительства хотя бы на уровне пореформенных лет времен Александра II (куда уж до отмеченного В.В. Путиным рубежа XIX–XX веков!), мы бы к моменту смерти Вождя имели 40–50 тыс. км «сверхплановой» инфраструктуры. Но в том-то и беда, что строить дороги СССР не мог. Зато у него прекрасно получалось строительство потемкинских деревень. И расстрелы тех, кто пытался сказать правду и вернуть экономику на путь нормального развития.

Паршев и железная дорога-2



   То, что большевики провалились с железными дорогами (как впрочем, и со всем остальным — кроме, может, военной промышленности), — не вопрос. Вопрос — почему этот факт остается тайной для общественного мнения? Вот мастерство так мастерство! Советские граждане до сих пор свято верят, что сталинская воля помогла стране сделать экономический рывок. Хотя в основе этой веры не лежит ничего, кроме рассказов Марьиванны в начальных классах советской школы, откровенной брехни в советских СМИ и небрежно сфальсифицированной советской статистики. Ну и еще, конечно, страх, который не давал специалистам дезавуировать брехню и обнародовать факты.
   Сталин совершил гениальное открытие: если никто не говорит о действительном положении вещей, то оно недоступно для общественного осознания. Человек, всю жизнь проживший в тюрьме, никогда не слышавший о том, что можно жить как-то иначе, и убежденный, что его тюрьма — лучшая в мире, готов защищать ее до последней капли крови. Тем более, за спиной все равно охрана с автоматами.
   То есть мы вернулись к базовой проблеме дураков. Верховные дураки (они же охранники) заинтересованы в консервации своей позиции у кормушки. Они усердно компостируют мозги низовым на предмет угрозы извне, необходимости сплотиться, дать отпор эстонской сметане, грузинскому боржоми, азербайджанским торговцам или английским инвестициям. Это естественно и понятно.
   Загадочнее поведение низовых. Сначала они с восторгом откликаются на ястребиный клекот, раздающийся из поднебесных высей. А потом с удивлением отмечают, что с очищением рынков от «черных» цены не снизились, а выросли. После победы С.Б. Иванова над кисломолочными продуктами из Эстонии отечественные производители, вместо того чтобы патриотически снизить цены, отпраздновали гибель конкурента опять-таки их повышением. После национализации железных дорог и расстрела наиболее компетентных профессионалов транспорт начинает работать не лучше, а хуже…
   Что-то не так, уважаемые соотечественники?
   Может, недостаточно рынки почистили? Или сметану недопобедили? Может, это таджики-иммигранты нашу колбасу съели? Или нефть у олигархов недозабрали? Может, вы соскучились по советским очередям у железнодорожных касс?
   Вот здесь бы низовым и задуматься. Ведь налицо простой факт: экономическое пространство Западной Европы, США и Японии густо пронизано сетью железных дорог и автобанов. Большая часть этого инфраструктурного богатства построена за последние 50 лет; в значительной мере — частным капиталом. Тогда как рост российского (советского) инфраструктурного скелета в условиях полной национализации отставал не только от зарубежных конкурентов, но и от своих же русских показателей столетней давности.


   Такая простая правда: за семидесятилетнюю историю великих экономических побед СССР не было ни одного отрезка, когда железнодорожное строительство достигло бы темпов дореволюционной капиталистической России. В чем и признался — косвенно, конечно — президент Путин В.В.
   Но мы этого не знаем. Мы в это не верим. Нам в школе все не так рассказывали.
   То же самое касается роста населения, производства продуктов питания, урбанизации, науки, банковской системы, твердой валюты… Большевики провалились везде, но преуспели в главном: в тотальном компостировании мозгов. И сегодня советским патриотам без сказки про великий-могучий Советский Союз белый свет не мил. Как это по-человечески! Рухнула сказка, и бедняги оказались такими, какие есть на самом деле: не великие строители светлого будущего, а маленькие, бессовестно обманутые Вождем школьники. Мучимые комплексами, и оттого отчаянно агрессивные в обороне своих потемкинских деревень.
   Пожалейте их — это единственное, что у них осталось.
   Они могут сколько угодно теоретизировать о благотворности государственной экономики, клеймить вредителей и клеветников. Слава богу, не привыкать. Но одного они совершенно точно сделать не в силах: купить билет на железнодорожном вокзале в Твери и проехать напрямки в Ярославль. Ибо до сих пор между столицами соседних субъектов Федерации в Центральном федеральном округе нет прямого железнодорожного сообщения: только через Москву. Нонсенс для экономики, претендующей на статус развитой. И ведь всего-то надо 400–500 километров полотна! Из общего большевистского недобора в 40–50 тысяч. Только один процент из того, что Сталин украл у России. Только в одной отрасли.
   В общем, приходится осознавать. А тут еще и президент Путин… Ведь, вроде, он патриот СССР? Или только показалось? Понимаете, у правды есть такое свойство, что она рано или поздно все равно вылезет, как шило из мешка.
   Однако не все хотят и умеют задумываться. Наоборот, есть уникальная прослойка «низовых», которые с дурацкой хитростью и дурацким упорством изобретают (а чаще повторяют) объяснения, почему все было в принципе правильно, но — ах! — не получилось. Кажется, им вообще чуждо понимание. Они воспитаны так, что для них важнее вера. Как любимая партия, как учительница младших классов, которая вела бы их от свершения к свершению, ненадолго останавливаясь у каждого экспоната:
   — Вот, дети, действующая модель коммунистического общества. Выполнена трудящимися Устьвымлага из подручных материалов. Осторожно, руками не трогать. Перейдем теперь к модели научно-технического прогресса… Еще у нас предусмотрена модель Великой Октябрьской Социалистической Революции в одну десятую натуральной величины, но в ней, к сожалению, села батарейка.

Паршев и валюта



   Книга Паршева хороша тем, что автору кажется: он вскрывает подноготную вражеского мира. А на самом деле — подноготную совкового мышления. Раз наша экономика неконкурентоспособна (по климатическим причинам), пишет автор, первое, что надо сделать — закрыть границы и отменить конвертацию рубля. Иначе рынок оттянет валюту туда, где издержки меньше, а прибыль выше. Отсюда понятные следствия. Иностранный капиталист, если он в здравом уме, никогда не придет к нам с инвестициями. А если все же пришел — то наверняка в качестве диверсанта. Для истребления на теле Родины еще одного «копошащегося гнезда отвратительных вредителей» А.П. Паршев рекомендует дуст и керосин. Но не только для иностранца! Любой отечественный промышленник, исходя из «горькой теоремы» о безнадежном русском климате, заинтересован инвестировать деньги в более теплые палестины: «Патриотизм и удачное предпринимательство — суть вещи несовместные», — резюмирует аналитик.
   Откуда вообще валюта берется в нашей стране, чтобы враг мог ее потом с прибылью выкачать? — продолжает он развивать мысль. И по-военному четко отвечает: только из двух источников. Либо их же западные займы (сначала дают, а потом забирают с процентами), либо наш экспорт. Главным образом, энергоносителей. Из-за больших производственных издержек торговать на мировом рынке чем-то иным, кроме сырья, нам прямой убыток.
   Валюта, в понимании автора — явление чуждое. Без нее лучше и чище было бы в нашем доме. Взгляд истинно народный. А значит, не нуждающийся в обосновании.
   Но, будучи человеком широких взглядов, он терпеливо разъясняет тупым любителям долларов, каким именно способом их, кретинов, разводит Запад. Допустим, есть у нас общая народнохозяйственная краюшка. И мы, если хотим (сдуру, конечно!) валюты, должны от краюшки отрезать кусок и продать на внешний рынок. В результате нам здесь меньше останется, а доллары все равно в конце концов утекут туда, где теплее. «Не отобрав у одних, не отдать другим, но и суммарный пирог-то уменьшается!» — сокрушается автор. То есть ежели где чего прибудет, то в другом месте непременно должно убыть. Хитрый Лавуазье потому богат, что простодушный Ломоносов беден. Разве не так?
   Нет, товарищ полковник! Осмелюсь доложить, не так. Валюта, прошу прощения, может браться и из третьего источника. Который одновременно и главный. А именно, производиться внутри государства. Если, конечно, государство нормальное.
   Видите ли, цикл товарно-денежных отношений не замкнут, как интуитивно кажется патриотам с их рабоче-крестьянским представлением об экономике, а открыт. Например, произвел капиталист некую потребительскую стоимость. Раньше ее не было, а тут она откуда-то взялась. «Прибавилась», по Марксу. Понимаете? И выходит он с этой новой стоимостью на рынок. Но на рынке — если понимать его как закрытую систему имени Ломоносова-Лавуазье — фиксированный объем денег. Значит, чем больше новых стоимостей буржуй произвел, тем дешевле он, дурачина, вынужден их продавать. Ему это надо? Не надо. И государству тоже еще как не надо!
   Поэтому хитренькое государство, послеживая за успехами капиталиста, знай себе, подпечатывает денежек и вбрасывает в экономику. Сильно нагревая при этом свои государственные руки. Чем больше новых потребительских стоимостей произведено, тем больше полноценных денег напечатано. При условии, еще раз скажу, что государство нормальное, а капиталист производит то, что нужно потребителю.


   Данного скромного слона в валютной кунсткамере наш мыслитель и не приметил. А напрасно. Если наша экономика производит пользующиеся внутренним рыночным спросом товары и услуги, то в государстве Российском по умолчанию включается фабрика по печати рублей. Каковые рубли, при вменяемой эмиссионной политике и свободной конвертации, и есть та самая твердая валюта. Чем они были до революции, во время НЭПа и сейчас. Но не были при Сталине и его последователях.
   Так что ежели Ломоносову руки не вязать, он на пару с государством в охотку напечет вам твердой рублевой валюты, не отходя от русской печки. А заодно и нашу общую краюшку увеличит — из чисто капиталистического интереса. Без непременного товарного экспорта/импорта и без завистливой оглядки на Лавуазье. Патриотизм и успешное предпринимательство вещи не только совместимые, но и взаимно предполагающие друг друга. Чем больше товаров на рынок ты поставляешь, тем богаче страна, влиятельней твоя национальная валюта и больше налогов поступает в казну.
   Я внятно излагаю?
   Для пущей ясности возьмем конкретный пример. Объем автосервиса (без первичной продажи) в сегодняшней России превысил 7 миллиардов долларов в год. Больше, чем приносит торговля оружием на внешнем рынке. Или, если угодно, около 200 миллиардов рублей. Мы, слава богу, уже привыкли, что рубли от долларов отличает только обменный коэффициент. Где пряталась эта твердая валюта, пока наши несознательные граждане не приобрели буржуазной привычки кататься на собственных авто? А нигде. Не существовало ее в нашей суровой действительности. Но стоило появиться ориентированному на внутренний спрос бизнесу, как эти самые рубли (они же доллары) как из-под земли выросли.
   То есть их, конечно, Минфин напечатал под руководством злобного либерала Кудрина.
   Мало того. Слесарюга, мойщик автомобилей, хозяин автосервиса свои заработанные капиталистическим трудом дензнаки тоже где-то тратит. На еду, на одежду, на строительство дачи, детям на образование, на то, чтобы купить книжку А.П. Паршева и узнать наконец, почему же Россия не Америка. С каждого из этих действий, поскольку они оплачиваются реальными деньгами и приносят прибыль (производят прибавочную стоимость), государство получает вторичный налоговый доход. И еще подпечатывает валютки под созданный, в частности писателем А.П. Паршевым, стоимостной приварок. За что писателю А.П. Паршеву земной поклон.
   Короче, Паршев вместе с воротилами автосервиса и прочими производителями прибавочной стоимости, грубо говоря, из ничего, из личной инициативы делает себе и стране деньги. На практике. А в теории тот же Паршев этого видеть не умеет и не хочет. Воспитание не позволяет. Он, как и положено совку, державный пирог понимает как фиксированную семейную получку, которую мудрый папаша делит между чадами и домочадцами. Валюта в его понимании приобретается только за счет продажи и обнищания Родины.
   Взгляд, диаметрально противоположный реальности.
   А ведь этот простой механизм был ведом еще Евгению Онегину, который знал, как государство богатеет и почему не нужно золото (т. е. универсальная валюта) ему, когда простой продукт имеет. То есть Пушкин знал, а советская власть и верный ей А.П. Паршев забыли. Страшная все-таки вещь советское образование.
   Почему забыли? Да очень просто. Потому что при вполне естественном пушкинском взгляде на вещи возникают вопросы, которые советской экономической пропаганде не осилить.
   1. Если хозяин автосервиса совместно с Паршевым и Минфином производят новые объемы денег, значит, их богатство формируется не за счет отъема средств у пролетариата, а из прибавленной денежной массы. Меркнет довод про обездоленных вдов и сирот, а вместо него всплывает принципиально иное соображение — про неравное распределение полученной прибавочной стоимости между собственником производства и наемным рабочим. Что истинная правда. Но все равно это не ухудшение, не отъем денег у рабочего класса, не «абсолютное и относительное его обнищание», а рост, хотя более медленный, чем у хозяина. Впрочем, мы же мыслим по-паршевски широко, нас интересует рост целиком державы, а не его распределение между субъектами экономики.
   2. Некстати всплывает крайне неприятный провал в логике Карла Маркса, через который мы 150 лет прыгали не замечая. Кто Марксу нашептал, что прибавочную стоимость производит только труд рабочего? А где труд капиталиста, который придумал производство, взял на себя риски с получением кредита, купил станки, выстроил производственный корпус, нанял и обучил работников, сформировал эффективную команду, организовал технологическую цепочку, просчитал маркетинг и т. п. и т. д.? Надо быть крайне предвзятым, чтобы не считать это вкладом в производство. Скажем, мистер Паршев написал еще одну сверхпопулярную книгу и «сделал» себе миллион долларов. Честь ему и хвала, потому что раньше у нас этого миллиона не было. Из них тринадцать процентов вернется Родине в виде налога. Но наборщики, корректоры, редакторы — увы, получат далеко не столь обильный навар от проекта. Несправедливо!! Не сбросить ли им капиталистическое иго, не национализировать ли Паршева, чтобы впредь писал за такую же зарплату?! Интересно, что тогда будет с бизнесом. Да ничего особенного — умрет и все. Что и произошло с советской экономикой. Без всяких вражеских происков. Не будет капиталист (в данном случае автор проекта) писать за зарплату. Он — источник частной инициативы, и ему положена премия за лидерство. Размер этой премии определяет рынок, а не начальство.
   3. Но тогда выходит, что климат здесь вообще сбоку припека. Влияет, но на втором плане. И производитель, и потребитель того же автосервиса находятся в одинаковых природных условиях и платят один и тот же климатический налог. А бизнесмена, как правильно понимает А.П. Паршев, интересует дельта между приходом и расходом. Она в России вполне может быть больше, чем за рубежом, потому что определяется главным образом разрывом между спросом и предложением, а не климатическим фоном.
   Отсюда простой вывод. Иностранному бизнесмену, если он видит на внутреннем рынке России неудовлетворенный платежеспособный спрос, есть прямой коммерческий интерес идти к нам не в качестве диверсанта, а в качестве тривиального капиталиста, склонного к риску ради поиска прибыли.
   Форд, Ниссан, Рено, Тойота и прочие вредители, к которым с дустом и керосином спешит А.П. Паршев, ничуть не заморачиваются климатическими издержками. Их, если уж быть совсем откровенными, гораздо больше волнуют издержки на коррупцию, а также постоянная угроза, что к власти вернутся жертвы сталинского аборта со своими рецептами экономического развития. Плакали тогда их инвестиции.
   4. Географический подход, он чем хорош? Всегда можно взглянуть на карту. Где национальная валюта конвертируется с максимальными трудностями или вообще не конвертируется? В первую очередь на Кубе, в Северной Корее, в бывших советских деспотиях Средней Азии и других автаркиях, не блещущих экономическими успехами. Их объединяет тяжесть климата или нечто иное?
   Догадайтесь с трех раз.
   Применительно к валюте вообще теряют смысл глубокомысленные рассуждения Паршева и его многочисленных сторонников о том, лучше климатические условия в Канаде, чем в России, или хуже. Давайте на секунду оставим Россию в стороне. Достаточно того, что Канада севернее США. То есть там холоднее. Следовательно, канадские доллары, подчиняясь «горькой теореме», обязаны были бы утечь в Америку.
   Имеет это место в реальности? Нет, в реальности мы наблюдаем противоположный процесс: канадский доллар в последнее время сильно укрепился по отношению к американскому. И так везде, кроме нашего любимого СССР. Фунты стерлингов, йены, кроны, песо, реалы и десятки других дензнаков бродят по миру, свободно переливаются друг в друга и неплохо себя чувствуют. Поплевывая себе на разницу в климатах. Почему?
   Возможно, потому что местные Ломоносовы во всех этих странах неустанно производят нечто, за что рынок склонен расплачиваться настоящими деньгами. Таким образом они постоянно подбрасывают в национальную денежную массу новые и новые объемы доброкачественной валюты. Своей собственной, вполне патриотичной. Чем больше этих Ломоносовых, тем меньше зависимость хозяйства от сырьевого экспорта, крепче экономика и надежней денежная единица.
   5. Наконец, самое главное. «Валюта» в советском понимании, как запретные иностранные деньги, на которые можно купить все и везде, но не для всех, существовала только в замкнутом мирке советской экономики. Нигде в мире это понятие так экзотично не трактовалось. Ту, баснословную совковую «валюту», действительно можно было получить только на внешнем рынке. И действительно только в обмен на кусок нашего добра. Чаще всего действительно сырья… Все так, и в советской системе координат Паршев прав.
   Но отчего возникла такая странная система? Очевидно, оттого, что фабрика по печати собственных полновесных рублей в СССР не работала. А почему она не работала? Именно здесь советский патриот Паршев, промахнувшись в кунсткамере мимо слона, подкладывает родному строю здоровенную свинью. Ибо вопрос задан, и ответом на него предложено считать козни климата.
   А климатическое объяснение не катит. И мы вынуждены искать иное. Об этом в следующих разделах.
   Если б дело обстояло иначе, на мировом рынке по сей день обращалось бы столько же драхм, сколько эмитировала в свое время Древняя Греция.

Паршев и рубли (Часть 1)



   У всех стран деньги как деньги, а в советской России непременно деревянные. И это правильно, считает наш герой. Он верно догадывается, что дело в неконкурентоспособности. Только путает понятия. Надо бы говорить про неконкурентоспособность социалистической экономики, и тогда понятна причина деревянной валюты в климатически благополучных соцстранах типа КНДР, Кубы и прочей свободолюбивой Африки. Но признать это — все равно что выдать буржуинам тайну Мальчиша-Кибальчиша. Следовательно, причина неконкурентоспособности рубля любая иная. Например, климат.
   Ведь правда: к югу от 38-й параллели благодать, цветут экзотические фрукты вроде «Самсунга», «Хюндаи», «Киа», валюта свободно конвертируется. А к северу, где торжествует социализм, бураны двенадцать месяцев в году, два миллиона человек умерло с голоду, люди на свои деревянные деньги не могут купить лишних сто граммов риса. Не климат, а беда.
   Если бы Паршев и другие совковые экономисты читали своих классиков, они бы лучше разбирались в причинах неконкурентоспособности советских рублей. Вот что пишет В.И. Ленин в мае 1918 г. «Деньги, бумажки — все то, что называется теперь деньгами, — эти свидетельства на общественное благосостояние, действуют разлагающим образом и опасны тем, что буржуазия, храня запасы этих бумажек, остается при экономической власти. Чтобы ослабить это явление, мы должны предпринять строжайший учет имеющихся бумажек для полной замены всех старых денег новыми» (доклад на Всероссийском съезде представителей финотделов Советов).
   Ленин по-своему прав. Если в стране ходят полноценные деньги, то для них естественно перетекать к тому, кто предлагает рынку нечто пользующееся реальным спросом. Например, еду или одежду, которые в условиях военного коммунизма немедленно стали дефицитом. Но тогда «бумажки» собираются в руках буржуазии и большевики теряют экономическую власть. Накопивший «бумажки» производитель способен предложить работникам более высокую, чем в госсекторе, оплату труда, самостоятельно, а не по разнарядке купить сырье и опять произвести нечто нужное потребителю. Рынок снова расплатится с ним дееспособными «бумажками» и еще больше увеличит его ресурс финансовой самостоятельности.
   Молодому советскому государству при таком раскладе остается смирно стоять в сторонке и аккуратно впрыскивать в экономику новые объемы ликвидности, следя за тем, чтобы они соответствовали приросту произведенных стоимостей. То есть вести себя как тривиальное буржуазное правительство. Что тов. Ленина категорически не устраивает. Он намерен править полновластно и безоговорочно, как и пристало диктатору от пролетариата. Он понимает, что неконкурентоспособен в экономическом соревновании. Поэтому переводит конкуренцию из области экономики в область репрессий. В том числе репрессий против рублево-рыночной среды.


   Уничтожив дееспособный рубль, пролетариат обнуляет денежные ресурсы буржуазии, но заодно лишает экономику стимула работать на потребителя. Мало этого — отныне он обречен периодически кастрировать свои же собственные, уже пролетарские, рубли. Стоит позволить им худо-бедно выполнять функции платежного средства (т. е. стать тем, чем, собственно, деньги и должны быть), как они опять перестают слушаться и норовят утечь к тем, кто производит нечто пользующееся реальным спросом. Если принять советскую терминологию, к «спекулянтам», «нэпманам», «фарцовщикам», «теневым воротилам» и т. п.
   Ленин был не очень опытным финансистом, иначе сообразил бы, что убить твердую валюту (а вместе с ней и буржуазию) можно и без всякого обмена, просто включив печатный станок. Тогда накопленные ранее запасы ликвидности превратятся в пшик, не покидая карманов конкурента. Вчерашний миллион станет копейкой, и богатей, имевший три миллиона полноценных рублей, окажется всего на три копейки богаче пролетария.
   Впрочем, этот замечательный механизм был быстро нащупан на практике, когда советская власть начала бодро печатать пролетарские рубли и выдавать их трудящимся не за произведенные товары и услуги, а из соображений политической целесообразности. Сразу выяснилось, что справедливые пролетарские деньги не имеют экономического смысла, потому что никак не привязаны к произведенному объему стоимостей. Реальная экономическая жизнь, поскольку она всегда устроена несправедливо (с точки зрения коммунистов), немедленно ушла в подполье. Потребительные стоимости стали обмениваться друг на друга в натуральной форме, минуя бессмысленные советские дензнаки. Шило меняли на мыло, соль на ситец. Впрочем, и этот примитивный обмен не устраивал власть, ибо подразумевал наличие экономики, независимой от руководства.
   Как истребление отечественного хозяйства выглядело на практике, описывает барон Врангель (отец известного генерала), до революции работавший в Российском золотопромышленном обществе.
   1918 г. Общество, естественно, уже национализировано. К менеджменту приходит комиссар от новой власти (слесарь лет двадцати), поставленный командовать всей горнорудной промышленностью России. Имеет место следующий диалог.
   — Если не вышлите припасы рабочим на приисках, будете расстреляны за саботаж.
   — Откуда же взять деньги на припасы?
   — Где прежде брали, там и берите.
   — Но добытое золото теперь рабочие берут себе.
   — Нас не касается. Зимой, когда прииски стояли, где раньше деньги брали?
   — Банк финансировал.
   — Вот пусть и теперь финансирует.
   — Но банки национализированы.
   — Тогда финансируйте сами. Но первая жалоба на саботаж — расстрел.
   Не «саботировать», пишет старый Врангель, было физически невозможно. Оставалось бежать.
   Типичная ситуация. Победивший рабочий класс на приисках присвоил золото, но требует провианта. Прибыль как мотивационный механизм Золотопромышленного общества отныне вне закона. Твердый рубль, как часть этого механизма, уничтожен. Банковская инфраструктура платежей растоптана. Из какого источника, через какие каналы и ЗАЧЕМ компания из голодного Питера будет снабжать сибирских рабочих провиантом? Даже если бы те не воровали конечный продукт, деньги, за которые его можно продать, сто раз обесценятся, прежде чем пройдет следующий производственный цикл. Какой дурак будет играть в эти игры?
   С другой стороны, если бы рубли не обесценились, то опять скопились бы на руках Врангеля и ему подобных. А это диверсия!
   Уничтожив эффективную инфраструктуру рублевой мотивации, власть вынуждена в качестве альтернативы ввести прямое силовое принуждение. Но помогает мало: слесарей с маузерами на каждую контору не напасешься. Экономическая инфраструктура деградирует до уровня, на котором слесари с маузером, как менее эффективный, но классово верный механизм управления, все же способны ей худо-бедно управлять. С этого момента и начинает формироваться уникальный тип социалистического хозяйства, который систематически воспроизводит, с одной стороны, деревянный рубль вместо настоящего, а с другой — класс советских надсмотрщиков, выполняющих вместо рубля функции контролера и погонщика.
   Коммунистическая догма предусматривала полное отсутствие денег — поскольку это механизм эксплуатации. Однако реализовать на практике эту блестящую мысль не удалось. Какое-никакое, а средство экономического стимулирования и платежа все же необходимо. Иначе — откат совсем уж в первобытно-общинную голодовку. Так что большевики русскому рублю ноги поотрывали, чтобы не ушел слишком далеко, но на карачках ползать все-таки позволили. И на том спасибо.
   Вождь мирового пролетариата формулирует четко: либо твердый рубль и буржуазия, шкурно заинтересованная в наполнении рынка товаром. Тогда слесарь с маузером, а вместе с ним и демиург В.И. Ульянов становятся лишней деталью политического ландшафта. Либо, наоборот, вся власть советам, и тогда лишней («опасной») деталью ландшафта становятся полноценные деньги. А вслед за ними и рынок, насыщенный потребительскими товарами.
   Извините, если получается занудно. Но надо же когда-то объяснить Паршеву и его сторонникам, что деревянный рубль появился не как следствие климатической катастрофы, а как следствие катастрофы совершенно другого рода. Когда нормальный экономический механизм, где производители конкурируют за твердый рубль и поэтому вынуждены повышать эффективность, производительность труда, экономить ресурсы и т. п., был насильственно заменен политически грамотным слесарем. Главная задача которого — удержать власть в руках диктатуры пролетариата. Диктатура победила не потому, что лучше и больше производила, а потому что быстрей и решительней стреляла. Экономика, естественно, грохнулась. И с тех пор у ленинской гвардии постоянная головная боль: следить, чтобы в России не возродилась конкурентоспособная модель хозяйства, связанные с ней нормальные деньги и класс более эффективных экономических агентов.
   Довольно странно ожидать от такого государства и от такой валюты сильных позиций на мировом рынке. И русская зима здесь никаким боком не виновата.
   К 1921 г. страна распростерта в невиданном доселе повсеместном голоде. Ленин все-таки отступает от коммунистических догм и провозглашает Новую экономическую политику. Преодолевая сопротивление разохотившихся товарищей с маузерами, которые требовали продолжения административного банкета. Новая политика начинается с возвращения к твердой валюте — золотому червонцу.
   Некий секретарь райкома партии простодушно рассказывает, как это смотрелось в Донбассе: «Раньше там жили богато, а в голод после 1921 года люди умирали, были даже случаи людоедства». Но с 1924 года сельское хозяйство уже «…поднималось как на дрожжах. Стимулятором послужила ленинская политика НЭПа, ставшая двигателем частной инициативы. В результате сельское хозяйство быстро восстановилось до дореволюционного уровня, а кое в чем его превзошло. Продуктов в 1925 г. у нас было сколько угодно и по дешевке. После 1922 года с его голодом и людоедством теперь настало изобилие продуктов… Это было просто чудо».
   Чудо и есть. Шутка ли, климат поменялся. А всего-то делов — слесарей попросили передохнуть в сторонке, а твердому червонцу позволили возродить рынок. Еда появилась, диктатура пролетариата скукожилась. Всем стало легче. Кроме больших и малых диктаторов. О чем партийный активист из Донбасса (его звали Никита Хрущев, «Воспоминания», Москва, МН, 1999) и повествует с наивностью младенца.

Паршев и рубли (Часть 2)

   Однако где рынок, там и буржуазия. Она усиливается. Может перехватить сначала экономическую, а затем и политическую власть. Значит, пора опять душить. Тут на авансцену выходит И.В. Сталин, лучший в мире специалист по диктатуре.
   Логика у Сталина чисто ленинская, образца 1918 года. Пролетарская административная экономика неконкурентоспособна против кулака и нэпмана. Следовательно, опять конкуренцию переводим из экономики, где НЭП сильнее, в сферу насилия, где все козыри на руках у военизированной партии и ЧК. Новая волна истребления начинаются с установления заниженных закупочных госцен на хлеб и запрета на свободную торговлю. Производитель, естественно, отказывается торговать себе в убыток. «Саботирует», в партийной терминологии. Но, имея общий приватный интерес с покупателем (который хочет кушать и потому готов вывернуться наизнанку, но заплатить), не прочь продать хлеб, минуя административные запреты, за золотую валюту.